Валентин Сергеевич Маслюков 
Жертва

Рождение волшебницы – 2

www.lib.rus.ec
«Рождение волшебницы. Книга 2. Жертва»: Время; Москва; 2005
ISBN 5-9691-0062-5
Аннотация

Вторая книга романа-эпопеи «Рождение волшебницы» продолжает историю героев, с которыми вы могли познакомиться в книге «Клад». Это роман о любви и просто роман как таковой: населяющие его пространство воины и принцессы, лукавые вельможи, ученые чудаки, мальчишки и даже оборотни — живые люди во всей их человеческой сложности. Потерявшая близких, не имеющая ни поддержки, ни руководства юная волшебница Золотинка и обреченный на одиночество княжич Юлий пытаются выплыть в житейском море, рок сталкивает их, как кажется, лишь для того, чтобы посмеяться…

Валентин Маслюков
РОЖДЕНИЕ ВОЛШЕБНИЦЫ
Жертва
книга вторая

Cовсем продрогнув, Золотинка возвратилась в город и засветло постучала в лавку Чепчуга Яри.
Она застала здесь человек пять Чепчуговых знакомцев и соседей. Однако ж не такие это были приятели, чтобы лекарь пустил их дальше прилавка, туда где на сплошных под самые своды полках различались бока пузатых сосудцев с наклейками. Там же, за прилавком, стоял на скамьях ушат с водой, а рядом грудились навалом склянки. Беспорядок на рабочем столе с весами указывал, что нашествие соседей застало лекаря среди дела.
— Ага, за мазью. Готово, — сказал старый лекарь, щурясь и упираясь в прилавок, чтобы наклониться к Золотинке.
— Нет, дядюшка Чепчуг, я не за мазью, — молвила Золотинка.
В затруднении он подвинул по прилавку горшочек, как бы удивляясь, для чего в таком случае готовил снадобье… Ледащий седой старик с крупным носом и соразмерными носу подслеповато мигающими глазами. Больше на тощем лице лекаря ничего значительного не помещалось, но и этого было довольно: совиные глаза и костлявый нос сообщали Чепчугу Яре вид недобросовестный и зловещий, что нисколько не соответствовало истинной натуре старикана.
Золотинка достаточно хорошо его знала, потому что братья, Поплева и Тучка, хранили в лавке лекаря наиболее ценные или редко необходимые книги; тут у них был свой чулан, выгороженный на чердаке под черепичной кровлей. Ключ от этого чулана лежал у Золотинки в кошельке.
— Нужно попытать счастья, Чепчуг! — сказал с нажимом один из собеседников, он, видно, продолжал какие-то прежние увещевания, остановившись только для того, чтобы оглянуться на вошедшую девушку. — Судьба не простит тебе, если упустишь случай. С дарами судьбы не шутят. — Тут невысокий лысый человек, который это говорил, отобрал у лекаря горшочек с мазью и отставил его подальше. — Счастье ревниво и своевольно, это капризная красавица, счастье не прощает тех, кто по дурости и легкомыслию уклонился от его милостей.
— Но, Лямуд! — кротко возразил Чепчуг, с сожалением поглядывая на отобранный у него горшочек.
Лямуд не принимал возражений; сознавая свой нравственный долг, он оставался непреклонен. Не удавшись ростом — росточка он был скромного, Лямуд обладал внушительной головой — лобастой и умной. Ум его сказывался в самом выражении лица, в уголках опущенных губ, привычно запечатанных скорбной думой. И тем значительней звучал в этих устах горячий упрек!
Да и прочие Чепчуговы товарищи выказывали признаки живейшего возбуждения, от которого Чепчуг впадал в еще большее замешательство.
— Я скажу прямо, тут все свои, — начал другой, — ты заслужил свое счастье. Никто из нас… зависти нисколько не будет, когда тебе улыбнется удача.
— Мы не стали бы равнять себя с лучшим городским лекарем, — пояснил еще один.
— И на том стоять буду! — с вызовом объявил лысый, кого хозяин лавки назвал Лямудом. — Ты, Чепчуг, лучший лекарь Колобжега. Да и в столице — кто этих столичных лекарей щупал? — Лямуд оглянулся за одобрением.
— Это слишком, слишком, — пробормотал Чепчуг, делая осторожную попытку завладеть горшочком.
— Одно слово, что столица.
— Попадешь на лад — хорошо. Не попадешь — тоже ведь головы не снимут.
— Хозяйство на кого я оставлю? — возразил Чепчуг.
Неожиданный довод не был, однако, отвергнут собеседниками, они призадумались и несколько поскучнели. Чепчуг же, вспомнив о хозяйстве, оглянулся на гору посудин рядом с лоханью и крикнул в проем двери между полками:
— Зимка, ты помыла склянки, негодница? А?.. Помыла, я говорю?
На ответ он, похоже, особенно не рассчитывал. Но Золотинка по естественному для нее побуждению, потому уже, что неряшливая гора склянок вызывала в руках зуд и что в лохани стояла чистая теплая вода, а рядом лежала губка — Золотинка прошла за прилавок, чтобы принять на себя обязанности негодницы. Она взялась закатывать рукава.
— Да где подсохло-то, размочи, — ворчливо заметил Чепчуг. Он, верно, не придавал излишнего значения вполне уже обнаружившейся разнице между Зимкой и Золотинкой.
И вернулся на прежнее:
— Послушайте-ка лучше меня, товарищи. Вообще говоря, ведь любой из вас мог бы вылечить княжича не хуже лекаря. Если вообще рассуждать, в общем и целом.
Послышался ропот несогласия, а Золотинка придержала недомытую фаянсовую чашку и прислушалась.
— Давайте подходить научно! — сказал Чепчуг, заметно воодушевляясь.
— Давайте! — тотчас же согласились товарищи.
— Что такое научный подход? — продолжал лекарь, трогая себя за коротко стриженную, сплошь седую макушку. — Что такое научный подход? — повторил он, напрасно взывая к товарищам — оживление сменилось благоразумной и настороженной сдержанностью.
Только высоколобый Лямуд после некоторой заминки решился высказаться от себя:
— Мы слушаем.
А кто-то не менее значительно заметил:
— Зажгите свет!
— Зажгите свет! — загалдели все, потому что в лавке сгустился сумрак, а Чепчуговы приятели почувствовали потребность надлежащим образом осветить вопрос.
— Зимка, свечу! — велел лекарь Золотинке.
Она и не подумала возражать, прекрасно понимая, что не тот это случай, чтобы задерживаться сейчас на пустяковых недоразумениях, и только спросила торопливо:
— А где свеча?
Но свечу Чепчуг уже нашарил, а у кого-то из курильщиков нашелся в кармане полный зажигательный прибор: кремень, кресало и трут. Высекли искру. Свеча наконец затеплилась, в полумраке проступили носы, блестящие, обеспокоенные глаза, щеки, обозначились вздернутые бороды, заломленные мыслью брови.
— Научный подход состоит в том, — заговорил лекарь, возвысив голос, — чтобы исключить из рассмотрения все лишнее, ненужное, не относящееся к делу и недостоверное. Расчистить место от заведомой дребедени и привести в порядок то, что осталось. В данном случае мы должны, прежде всего, исключить врожденный изъян речи. Недуг наследника Юлия, это не врожденный недуг.
— Нет, не врожденный! — воскликнул кто-то с воодушевлением. — Ни в коем случае!
— Далее мы должны исключить волшбу и порчу.
— Исключить?..
— Но мы не может этого сделать, — остудил горячие головы Чепчуг. — Никаких оснований для этого. Мы не располагаем свидетельствами, которые позволили бы нам исключить злонамеренное волшебство. А следовательно… следовательно, говорю я…
— Приходится признать, что это порча.
— Ничуть не бывало! — обрезал торопыгу Чепчуг. — Не имея права исключить из рассмотрения порчу, мы, однако, — обращаю ваше внимание! — в состоянии допустить… принять такую возможность в качестве условного допущения: недуг княжича Юлия имеет естественную природу, а не вызван кознями чернокнижников. Мы обязаны сделать допущение, если хотим продвигаться дальше.
— Вот как! — подавленно выдохнул толстощекий малый. Измучено так дохнул, как это бывает после жирного обеда, когда человек испытывает головокружительный отлив крови от головы вниз.
Тихонечко звякнув, Золотинка осторожно возвратилась к мытью склянок. Никто, впрочем, и не глянул в ее сторону.
— Я объяснил вам основы научного подхода, — продолжал между тем Чепчуг, деятельно переставляя по прилавку горшочек с мазью. Голову он наклонил набок и почти не поднимал глаз, наблюдая за перемещениями горшочка с глубочайшей сосредоточенностью. — Это основы. Не будем входить в частности, пусть и важные сами по себе. Могу только доложить вам, что, совершив все первоначальные изъятия, то есть исключив все, что можно исключить, не покидая почву науки, и допустив все, что можно допустить, ощущая эту почву под ногами, я пришел к выводу, что болезнь наследника Юлия есть следствие внезапного душевного потрясения, называемого в обиходе испугом.
Слушатели переглянулись.
— Чепчуг! — протянул Лямуд с разочарованием. — Об этом… это все так прямо и сказано в государевой грамоте.
Лекарь пренебрежительно отмахнулся:
— Я не бунтовщик. Но едва ли кто-нибудь из самых верных подданных государя решится с чистой совестью утверждать, что государевы указы обнаруживают научный подход. Указ указом… А я вам говорю, что болезнь княжича происходит из тончайших душевных переживаний. Нарушена сопряженность душевных субстанций — вот где причина! Следовательно излечение должно состоять в том, чтобы восстановить нарушенное равновесие и сопряжение умственных связей. Чтобы было понятно: одни переживания можно излечить другими. Так! И далее: испуг можно излечить испугом. Мазями и припарками здесь не поможешь. — Лекарь решительно отстранил горшочек, долгое время доставлявший занятие его рукам. — Чтобы вправить повредившийся ум, нужно как бы возвратить княжича назад, именно в то положение, когда и произошел сдвиг. Возвратившись на роковое распутье, ум больного получит возможность избрать правильную дорогу и возвратиться к самому себе. И на то есть примеры у древних: у Сальватория, у Хорузия и, конечно, у Абу Усамы. Правда, Хорузий толкует несколько иной случай… Словом, друзья мои, позволю себе напомнить, с чего начал: каждый из вас, вообще, любой встречный-поперечный, если рассуждать в целом, может излечить Юлия, когда найдет способ на время, но резко и внезапно поставить его в то положение, какое и стало причиной недуга. При некотором везении эта встряска может оказать на больного довольно-таки благотворное воздействие. Напугав больного, пишет Абу Усама, которому я вполне доверяю в этом вопросе, действительно, до глубины души его испугав, следует тотчас же, без промедления, открыть ему вздорную природу испуга с тем, чтобы встревоженный ум больного возвратился к основаниям разума. Мне кажется, мысль Абу Усамы совершенно понятна и не нуждается в дополнениях.
Старый лекарь кончил. Под воздействием смелой мысли Абу Усамы маленькое товарищество вокруг чадящей свечи притихло. Сокрушенно как-то крякнул Лямуд и, мотнув головой с таким выражением, словно бы потягивание членов доставляло ему нравственную боль, со страдательной гримасой проговорил:
— Охо-хох… Это что же, старый дружище… Так надо понимать, что ты отказываешься попытать счастья?.. И оставляешь свободу рук тому, кто возьмется вправить княжичу мозги по способу Абу-Этогосамого?
— Сам не собираюсь и никому из вас не советую, если уж говорить о деле, — резко отвечал Чепчуг, кинув на собеседника подслеповатый, но осмысленный взгляд.
— Что так? — Лямуд подвинулся, чтобы потрепать старикана по плечу, но подвинуться пришлось бы изрядно — дальше, чем Лямуд мог дотянуться. — Почему?
— Потому, — отвечал Чепчуг, — что среди нас тут нет ни одного Абу Усамы.
— Как это нет усатого? — делано хохотнул Лямуд. — У Немира усы. Покажи, Немир! — Он толкнул послушно ухмыльнувшегося мужичка и тот, не переставая ухмыляться, тронул кончик пышно разросшегося уса. — Подумаешь: Абу-Усатый! — хохотнул Лямуд.
— Абу Усама, — без улыбки поправил Чепчуг.
— Вот я и говорю: мы и сами с усами! — совсем разошелся Лямуд.
Однако никто особенно не развеселился. Сокровенная мысль, не сделавшись общим достоянием, но всем по отдельности внятная, заставила единомышленников таиться. И скоро они распрощались, Чепчуг никого не удерживал.
Внезапно наткнувшись на Золотинку, которая заканчивала мытье склянок, он вздрогнул. И совладав с собой, поднял свечу, чтобы присмотреться к закутанной в платок девушке.
— Но это не Зимка, — сказал Чепчуг с убеждением. — А где Зимка?
— Я не знаю, — виновато отозвалась Золотинка.
— А ты, значит, за мазью?
— Нет, за мазью — не я. А я — Золотинка. — Она скинула платок и рассыпала волосы.
— Аа! — признал девушку Чепчуг. — Да-да-да… Как поживает почтенный Поплева?
— Боюсь, неважно он поживает. Худо. Совсем худо. Он уехал по делам и никаких известий. Я очень беспокоюсь.
— А Тучка?
— Тучка… Тучка попал по делу курников на ладьи. Мне сказали, что он на «Фазане». Ладьи ушли в море. До конца студеня или даже до весны.
— Вот как, — удивился Чепчуг, еще раз обнося девушку свечой, чтобы сверить первое впечатление с подробностями. — Так. Значит, Тучка на ладьях.
— Да, — очень коротко сказала Золотинка, просто: дь… Потому что глаза ее увлажнились и она сморщилась, чтобы удержать слезы.
— А что же он там делает, на ладье?
— Он гребет. Он прикован цепью к напарнику и гребет большим длинным веслом. В рукоять такого весла заливают два пуда свинца.
— Гребет? — удивился старик и почесал свободной рукой веко. — Такой любезный, воспитанный, любознательный молодой человек. Гребет. Что же у нас больше грести некому?
Золотинка не отвечала.
— А зачем он согласился? — сердито сказал старик. — Он понимает, что это напрасная трата времени?
Закусив губу, Золотинка молча кивнула.
— Когда человечество научилось использовать даровую силу ветра… Это не варварство ли грести на ладье?.. Надеюсь, тебе-то не придет в голову эта дурь: грести на ладьях.
Золотинка улыбнулась сквозь слезы:
— Нет, не придет. Я буду у вас жить, дядюшка Чепчуг.
— У меня?
— Да.
— А как же Зимка?
— И она будет здесь жить.
Старик принял это к сведению.
— Пойдем, я покажу тебе новый перевод из Хорузия, — сказал он. — В некоторых отношениях я бы поставил Хорузия выше Абу Усамы… Ты знаешь, у Хорузия была дочь… У него тоже была дочь… Да. — Тощее, словно усохшее до одного носа и потому смешное лицо старика омрачилось.
— Зимка хорошая дочь, — мягко сказала Золотинка. — Только… немножко ветреная. И у нее живой ум.
— Да? — вспыхнул от удовольствия Чепчуг. — Вот как ты судишь?.. Ага. Она ведь слишком молода, верно?
— Конечно, — охотно согласилась Золотинка. Зимкина двадцатилетняя молодость давала ей право и себя не считать старухой — в восемнадцать.

Зиму Золотинка провела у лекаря Чепчуга Яри, усердно помогая ему в лавке и разговаривая. Разговоры со стариком составляли нарочное занятие, которое требовало и времени, и навыков, так же как известной самоотверженности. Потому что лекарь любил подобающие случаю восклицания, которые свидетельствовали о чутком внимании собеседника, но совершенно не считался со смыслом этих восклицаний, уточняющих вопросов и почтительных сомнений. Пространные умствования старого человека бывали поучительны и любопытны, бывали утомительны, но слишком часто несвоевременны.
Поэтому Зимка, единственная отрада давно овдовевшего лекаря, целиком и полностью уступила Золотинке обязанности записного слушателя. Тем более что старикова дочь и раньше-то ими пренебрегала.
Все ничего. Золотинка не тяготилась стариком и скоро приноровилась под требующие неусыпного внимания, скачущие речи, толочь минералы, запаривать травы, приготовлять мази — лавка и приготовление лекарств сразу легли на ее плечи, — все ничего, да только Золотинка, заморенная разглагольствованиями Чепчуга Яри, оставалась безмерно одинока. Часами поддакивая старику, она не имела возможности высказать и свое — наболевшее и тревожное. Старый Чепчуг не слушал, да и не понимал, действительно не понимал ничего, что не касалось бы удачных или неудачных опытов врачевания, его любимой Зимки, разнообразных достоинств ее и опять же — недостатков и достоинств.
Как попала в эту озабоченную душу Зимка трудно было уже установить — это произошло давно. Чепчуг обожал дочь с болезненной страстью неуравновешенного человека. Безрассудная любовь старого Чепчуга, сколько Золотинка успела заметить, не пошла дочери на пользу.
Это была взбалмошная, избалованная девица. Хотя… Хотя человек по-своему замечательный, было за что любить! если бы только Чепчуг по свойственной ему слабости не обратил лучших задатков дочери в своего рода нравственный вывих. Веселый нрав Зимки, не зная ограничений, обернулся развязностью; чистосердечие и прямота ее обрели отличительные черты самой наивной, не замечающей себя грубости; природная сообразительность сказалась несносной самоуверенностью суждений, иногда, впрочем, по случаю, удивительно остроумных и точных; решительность Зимкиной повадки напоминала своеволие; душевная чуткость, положенная ей от рождения мера доброты и отзывчивости, выродилась в некую нравственную ловкость, умение подладиться к старику и помыкать им по мере надобности.
Даже самая Зимкина красота, если не стала безобразием под воздействием отцовского потворства, то, во всяком случае, приобрела нечто жгучее, нечто чрезмерно едкое в своем безупречном совершенстве. То была крутолобая, упрямая и какая-то непреклонная красота.
Появление в доме Золотинки застало старикову дочь врасплох. Не имея никакого заранее сложившегося мнения, она подвела девушку к зеркалу, поставила рядом с собой и, подумавши, сказала: а ты, смешная! Это и решило дело. Смешная Золотинка была принята благосклонно. Хотя сомнения оставались и Зимка испытывала временами несвойственное ей беспокойство.
В самом деле, Золотинка казалась неуловима, это и сбивало хозяеву дочь с толку. Взять ведь хотя бы то же зеркало — тут не все уж так просто было. Не совсем правильный, вздернутый носик Золотинки… слишком большой, как у куклы, рот, узковатый, может быть, подбородок, глаза — большие до безобразия… Разбирая рыбачку по частям, лекарева дочь Чепчугова Зимка находила в ней множество утешительных изъянов. Вот же и брови: густые, как нарисованные, а при дворе, говорят, брови теперь выщипывают. Эти же обнаруживали змеиный нрав: изгибались с неестественной, можно сказать, отталкивающей подвижностью, вразнобой, что следовало признать особенным недостатком: правая бровь, заломившись, выражала ни к селу ни к городу беспричинное удивление, тогда как левая в это же самое время смущала Чепчугову дочь своим безмятежным покоем. И губы при этом улыбались, а глаза глядели пугающе пристально.
В чрезмерной подвижности и выразительности Золотинкиного лица было что-то смешное, если не безобразное, как в преувеличенных чертах вырезанной из дерева куклы. И это же самое лицо до оторопи поражало Зимку неизъяснимой, хватающей за душу прелестью.
Но нужно ведь было на чем-то остановиться. И старикова дочь Зимка, безупречной красоты девица с румяными щечками, круглым подбородком и роскошной волной волос, повертевши девушку и так и эдак, окончательно установила:
— Нет, какая же ты все-таки забавная! Определенно!
Порешив на этом, Зимка оказалась не такой уж дурной подругой, потому что не видела надобности притеснять приблудную девчонку, которая, играючи и шутя, как это и пристало большеротой и большеглазой кукле, взяла на себя множество неприятных и утомительных обязанностей по лекарской лавке.
И потом Золотинке в голову не приходило соперничать со стариковой дочерью, если, случалось, находил на Зимку деятельный зуд, она тотчас уступала.
А Зимка, понимая положение рыбацкой сиротки как приниженное, нисколько не догадывалась о чудовищной — откуда ей быть? — гордости, о беспримерном — так! — честолюбии, которые скрывались под чистым лбом Золотинки.
На этом недоразумении они и сошлись. То есть каждый занимался своим и не мешал другому: Золотинка брала на себя лавку, пользовала больных под руководством старого лекаря и однажды, храбро не поддаваясь страху, стояла возле Чепчуга, когда он принимал роды; и выпало ей держать раздробленную ногу ломового извозчика, который — совершенно справедливо! — вопил и бранился, пока Чепчуг, от напряжения обливаясь потом, резал клочья мышц и разбирал обломки костей. Наука Золотинки состояла в том, чтобы не отворачиваться. И еще Чепчуг показал ей — и тоже она вынуждена была смотреть — как перевязывать хлещущие кровью жилы. И сама перевязывала.
Вот чем занималась Золотинка, кроме того, разумеется, что сонно моргала по ночам над врачебным сочинением Абу Усамы.
А Зимка, старикова дочь, с заметно усилившимся ожесточением изводила окрестных парней, имея среди прочих достижений самоубийство портняжного подмастерья Сипяги, пусть и не доведенное до окончательного результата. То есть Золотинка лечила раны, а Зимка их наносила. Так они и уживались под одним кровом вполне мирно.
Однако, и Зимка общего поветрия не избежала: с первыми холодами, когда продолжительные вьюги развеяли Зимкиных поклонников, заметно поубавив их любовный жар, и приходилось коротать время в единственной теплой горнице промерзшего дома, Зимка обнаружила в себе готовность взяться за лечение княжича Юлия. Она потребовала сочинение Абу Усамы, но не раскрыла его и недели две держала у себя, пока Золотинка, не вступая в объяснения, не выкрала книгу обратно — чего Зимка не заметила. Впрочем, старикова дочь без обиняков утверждала, что не нужно быть Абу Усамой, чтобы вразумить нашего несчастненького княжича — тут она бросала взгляд в зеркало.
Чужие неудачи не совсем понятным образом лишь подкрепляли уверенность стариковой дочери. То и дело всплывали имена знаменитых врачей и волшебников, которые немало повредили себе и своей славе, безуспешно пытаясь втеснить наследнику в ум понятие о слованской речи. Были наказанные, иной раз жестоко. Слухи множились, и они сильно смущали Золотинку, тогда как Зимка принимала однообразные известия из столицы с каким-то плотоядным удовлетворением.
С Золотинкой происходило обратное: натруженная голова ее отказывалась принимать всю эту прорву сведений, которые она почерпнула в сочинениях Абу Усамы и Сальватория, она изнемогала под тяжестью противоречивых, мало сходящихся между собой утверждений. Сталкиваясь с беспомощностью Чепчуга Яри перед тяжелыми человеческими страданиями, она начинала подозревать, что врачевание не наука. Не было в ней того изящного, точного соответствия между причиной и следствием, которое человек вправе ожидать, например, от волшебства. Во врачевании не было ничего твердого, раз навсегда установленного, как в волшебстве, и только огромный опыт лекаря позволял ему иной раз наугад и на ощупь назначить верное лечение. Нищета и невежество врачевания походили на внезапно открывшуюся Золотинке постыдную тайну. И она краснела, когда больные Чепчуга и вообще горожане, завидев старого лекаря, еще за двадцать шагов снимали шляпу и почтительно кланялись; она отошла в сторону и стояла в задумчивости, когда случайно встреченная старуха бросилась перед лекарем на колени и ловила полы кафтана. Золотинка ведь знала, что счастливое излечение старухиного внучонка только случай. И Чепчуг знал. Кажется, знал?
В середине зимнего месяца просинеца по замерзшей Белой привезли из столицы глухо кашлявшего Лямуда. Упрямый коротышка, отстояв выматывающие очереди, пробился-таки к наследнику. Назначенные к делу чиновники определили Лямуду четверть часа, чтобы он мог попытать счастья по способу Абу Усамы… В наказание Лямуд получил пять ударов кнутом. Был он совершенно плох, когда его привезли в Колобжег, кашлял, харкал кровью и главное, что особенно угнетало, переменился нравом — стал неразговорчив и раздражителен.
Чепчуг посмотрел изрубленную кнутом спину и, глянув на Золотинку, покачал головой. Она поняла и уже не смела расспрашивать неудавшегося целителя о княжиче Юлии, о столице и вообще обо всем, что ее сильно занимало.
— Вот ведь как, — сказал Чепчуг, когда они покинули больного Лямуда. — Бедняга!.. — он еще раз вздохнул и оживился: — Да ведь чего и ждать? Ничего хорошего и не будет.
— То есть наследника Юлия нельзя излечить? — спросила Золотинка.
— Слишком много врачей! — живо и как будто с удовлетворением отвечал Чепчуг. — Слишком их много, да. Сильные мира сего не самые счастливые люди. Они не принадлежат себе, вокруг всегда толчея. Я слышал, прошения подают князю прямо в постель. Человек еще в сновидениях витает, а ему уже подсовывают чего-то на подпись. Все на что-то рассчитывают, все глядят жадными глазами. Вот и толпа врачей, они же друг друга топят. А затем несчастных секут кнутом и выставляют на позор. И потом: на все про все четверть часа! — Чепчуг невнятно хихикнул. — Безумец! Безумец! — произнес он, имея в виду, наверное, Лямуда. — Княжич, конечно, утратил доверие к врачам, он их и ненавидит, и боится.
— Да, — задумчиво подтвердила Золотинка. — Если сильные мира сего не могут найти одиночества… То ведь что выходит: Юлий нашел, разучился понимать слованскую речь и отгородился от всех? — Она и сама удивилась открытию. Но не задержалась на нем.
Это было месяца просинеца в двадцать третий день 769 года.
Золотинка подрагивала — не от возбуждения, от холода. В эту зиму она ужасно зябла и вот однажды, вернувшись домой, кинулась к полуостывшему очагу отогреть руки. В гостиной стоял накрытый стряпухой обед, тоже остывший. Из щелей замороженного окна ощутимо дуло.
— Папа! — каким-то отрывистым, несчастным голосом выкрикнула Зимка, сбегая по лестнице в горницу. — Папа! — Зимка и дома не снимала волчью шубу, она раскраснелась, щеки румянились, но глаза… глаза блестели слезами. — Папа, ты слышал?
Теперь и Золотинка насторожилась, охваченная неясным беспокойством.
— Как же! Все знают! — скривилась Зимка. — Ведь княжич Юлий…
— Излечен? — ахнул Чепчуг.
— Женится!
— Ну что же, — пожал плечами Чепчуг, не понимая этого отчаяния, — дело доброе.
А в груди у Золотинки похолодело, пусто глянула она на свои посиневшие руки и снова на Зимку — румяную и несчастную… медленно опустилась к очагу.
— Принцесса Нута Мессалонская, вот! — воскликнула Зимка, раздражаясь от отцовского спокойствия. — Пока ты тут разглагольствовал, они послали сватов. Нута Мессалонская прибудет морем в начале лета, вот! — И снова она хлестнула отца этим «вот», как обвинением. — Она будет здесь, в Колобжеге, вот!
— Нута Мессалонская? — пробормотал Чепчуг, несколько смутившись. Совиные глаза замигали. Однако трудно было сбить его на пустяки, старый лекарь не задерживался на второстепенных обстоятельствах, если только Зимка не брала на себя труд разъяснить ему значение каждого пустяка в отдельности.
— Да, кстати! — продолжал Чепчуг, оживившись, как это всегда с ним происходило, когда случалось набрести на занятную мысль. — В предгорьях Меженного хребта с западной, мессалонской его стороны — известно ведь, что хребет непреодолим, — на той стороне его, это совсем другая природа, разница удивительная — да. Там встречается дерево карнаух, плоды его собирают поздней осенью нарочные сборщики — карнаухи…
Зимка дико глянула на отца, готовая разрыдаться, он этого не заметил. Тогда ей пришлось привести намерение в действие. Чепчуг так и осекся на плодах карнауха, недоуменно озираясь. Но Золотинка не оказала ему поддержки и молча вышла из комнаты.
Слухи подтвердились. По городу говорили, что княжич Юлий будет встречать высокородную невесту в Колобжеге, на пристани, при первых шагах мессалонской принцессы по слованской земле. И что Юлий прибудет в Колобжег заранее, по видимости, не позднее травеня. Ожидается наплыв гостей из столицы. Несколько сот или даже тысяч придворных, включая высших сановников государства.
Эти подробности ошеломляли. Трудно было представить себе, чтобы в стране нашлось такое количество кочующих по празднествам придворных и сановников. Чем они все там занимаются при дворе в перерывах между свадьбами наследников престола? И сколько же это они истопчут башмаков, танцевать-то, поди, придется напропалую и день, и ночь? — гадали сапожники. Портные мерили гулящую толпу локтями бархата, атласа, камки и лучших сукон — от подсчетов рябило. Купцы ворочали в голове тысячами пудов хлеба, мяса, масла, яиц, круп, пудами восковых свечей, лесной дичины. Дух захватывало и в голове кружилось, когда мысли обращались к потокам вина и пива. Исподволь начали расти цены, обещая к лету невиданный скачок. Кабатчики суетились, заполняя подвалы. Дело доходило до новых вывесок, до мытья закоптелых потолков и стен. Возбуждение охватило весь город. Замужние жены и едва вошедшие в возраст девицы, все, кому позволяли средства, кинулись кроить и перекраивать. А кому средства не позволяли, кто не имел ни малейшей надежды попасть на придворные или общегородские торжества, ограничивались тем, что старые наряды перелицовывали. У кого не были и этого — одни лохмотья, ходили по улицам, разинув рот, и слушали сказки о бочках вина на улицах — пей не хочу! и государевых пирогах, таких больших, что придется каждому по кусочку.
Золотинка тоже достала праздничное платье и долго над ним раздумывала. Выводы были, по видимости, неутешительные, потому что примеривать платье не стала, свернула его со вздохом и вернулась к делу. В лавке ждали ее полголовы серы, которые нужно было перетереть в пыль, а затем смешать с известью и дегтем. Спускаясь вниз, слышала она в комнате Зимки голоса и смех — там теперь работали две швеи и толкались с утра до вечера приближенные Зимкины подруги.
Золотинка оставалась скучна.
Весной, когда сошел лед, она навестила родные места, где стоял на вечной приколе старый корабельный кузов «Три рюмки». Дом ее затонул. На рябой поверхности затона торчали две наклонно вбитые сваи и от них падал в воду истертый канат. В холодной глубине просматривались закоченелые очертания «Рюмок». Сунув руку под воду, можно было достать печную трубу.
Прошлое ушло в воду. Будущее не давало о себе знать, неясное и несбыточное, оно хранило молчание.
А в настоящем — сплошной шум и гомон, визг скрипучих воротов, стук молотков — корабельный двор гудел многолюдьем. Золотинка причалила у завалившегося забора подели, где второй месяц продолжалось сверхурочное столпотворение. Сотни набранных по всей реке плотников строили тут несчетное множество гребных судов, огромных, затейливо устроенных насадов для нарочного каравана, который должен был доставить Юлия и Нуту вверх по Белой в столицу.
Не узнавая никого из мастеров, Золотинка прошла между обставленными подпорками судами и среди высоких кладок брусьев и досок наткнулась на змееву голову. Тут она и лежала, словно срубленная небесным витязем, свалилась из-под облаков и брякнулась где пришлось — огромная некрашеная голова с выпученными деревянными глазами. И Золотинка уже не удивилась, когда обнаружила на скрипучей, медленно движущейся между кладками повозке парочку глуповатых русалок с рыбьими хвостами. Гомонивший вокруг народ говорил, что есть еще дерево с серебряными листьями. А к тому дереву золотые плоды в особом ящике и за печатью.
На пустыре за складами, заставленном теперь какими-то загородками, Золотинка увидела железную клетку, в ней ходили беспокойными шагами два необыкновенно крупных барса. Но это что! Дальше, за головами облепивших забор людей поматывала гривой полосатая лошадь!
Ну точно лошадь, только полосатая!
— Зачем ее так разрисовали? — громко спросила Золотинка, оглядываясь вокруг веселыми глазами.
Вопрос ее никого не удивил. Кто хихикал, кто строил из себя знатока, имея на то известные основания: он видел лошадь еще вчера! Бывалый высказал предположение, что полосы полиняют после первого же дождя — на него зашикали. Забравшись на забор, витийствовал пьяненький подьячий в зипуне.
Полосатое недоразумение запало на память и Золотинке. Вспоминая потом лошадку, она улыбалась. И, улыбаясь, обнаружила, что пришла весна, дули теплые ветры; пологие склоны прибрежного хребта зазеленели, словно бы каждый новый день кто-то щедро разбрызгивал над горами зеленую краску нежнейших оттенков, а потом, не довольствуясь этим, с усилием вытер кисть о пригорки и крутояры и бросил ее за ненадобностью в море. Навалилась сладостная в своей необычайности жара.

В середине первого летнего месяца изока Золотинка ходила встречать княжича.
В толпе ее затолкали — на берег Белой высыпал весь город. Золотинка различала впереди ряды копий, которые обозначали выгороженный ратниками проход; над толпой возвышались вооруженные, в начищенных латах всадники — они с трудом прокладывали себе путь. И всюду — в рядах ратников, спереди на реке и сзади на городской стене — всюду реяли стяги. Выбраться из толпы было уже трудно. Золотинка заботилась только о том, чтобы уберечь свое лучшее багряное платье от чужих пряжек, он царапающих рукоятей мечей и кинжалов, от протискивающихся куда-то спин и плеч.
После занявшего целое утро ожидания, которое скрашивали только разносившиеся там и здесь звуки труб, сопелей, бубнов и волынок, наконец пришли в движение выпуклые крыши карет (больше Золотинка ничего не могла разглядеть, сколько ни тянулась на цыпочки), кареты, сопровождаемые разряженными всадниками, следовали друг за другом с промежутками. Толпа взревела «ура!» И Золотинка отдалась течению, стараясь искать в толпе прослабины.
Это удавалось за городом, на кривых улочках Колобжега Золотинку зажали и повлекли, можно было лишь догадываться куда. Иногда поднимался оглушительный рев «ура!» и все, кто торчал в окнах верхних этажей и на чердаках, тоже кричали и размахивали скатертями или полотенцами вместо знамен. И Золотинка кричала, хотя совсем не понимала, что происходит. После непонятной задержки снова все двинулись, в сторону торговой площади. Другие в это время пробивались навстречу и кричали, что там перегорожено. Золотинка оказалась в коротком Хамовном переулке, откуда было видно здание земства. Ее бросили и приперли на двойной ряд преградивших путь латников.
— Ну-ну! Довольно, малышка! Хватит! — с усилием, сквозь зубы приговаривал усатый молодец — латники дрогнули и поддались под внезапным напором толпы.
Но малышка была вовсе не Золотинка, а долговязая девица, на голове которой мотался в крайне неустойчивом положении венок.
И тут все дико вскричали «ура!» — девица тоже, хотя и уронила при этом венок прямо в усатое лицо латника — нельзя было подвинуться, чтобы перехватить цветы. И стражник, набычившись от усилия держать распластавшуюся на нем девицу, хрипел «ура!» А Золотинка сипела от боли — ногу-то ей все-таки отдавили.
На первый раз довольно! Выбравшись из толчеи, Золотинка направилась домой. Пришлось дать крюку, чтобы обойти запруженные народом и перегороженные рогатками улицы.
В лавке она никого не застала: Чепчуг с дочерью не возвращались. Известный лекарь, Чепчуг добился для Зимки приглашения на утренние и вечерние торжества. Так что Зимка встречала княжича на пристани среди избранных, огражденная от простонародья (и отца тоже!) войсковым оцеплением. А потом, как оказалась, пользуясь некоторой неразберихой, неизбежной при таком многолюдном празднике, попала на обед в земстве, хотя приглашения на это у нее не было. Места за столом она не захватила, но стояла очень близко от княжича в толпе у стены.
Вернулась она поздно вместе с отцом, который поджидал дочь на площади возле земства, чтобы проводить ее по шумным, изрядно уже пьяным улицам. Старик едва держался на ногах и, закрыв дверь, бессильно присел. Зимка же, раздраженная до неутомимости, ворвалась в лавку, все еще не израсходовав запас ликования. И поскольку никого тут не было, кроме Золотинки за рабочими весами, обрушила весь запас на нее:
— Ну, мать, я тебе скажу… Это что-то!
Золотинка оторвалась от весов, чтобы глянуть на воительницу в золотном платье, таком тяжелом и роскошном, что оно коробом стояло на бедрах. Крошечными серебряными щипчиками Золотинка с похвальным при таких обстоятельствах трудолюбием продолжала набирать в чашечку весов маковые зернышки. И при этом чуть слышно шептала: восемнадцать… девятнадцать… Маковки служили Золотинке разновесами. Для этой же цели лежали перед ней на отдельных блюдечках горки отобранных ячменных зерен, кедровых орешков. А для особых составов, которые указывались в иноземных мерах, имелись у нее нарочно заготовленные горошины мессалонские или караты, зерна черного перца и бобы, тоже отобранные по среднему размеру.
— Я видела княжича, как тебя! — выпалила Зимка, подступая ближе и захватывая часть стола растопыренными ладонями. Так что Золотинка снова вынуждена была поднять глаза:
— Двадцать один, тридцать один… Как он выглядит?
— Представь себе: бледное лицо юного полубога!
— О! — сказала Золотинка с кротким укором в голосе. Однако забыла счет.
— …Бледный лик полубога, обрамленный такими волнистыми темными кудрями. Глаза… глаза, как уголья, черные… Губы… Взор… И всё-всё-всё! Бархатное полукафтанье с золотыми звездами. В руках — вилка. Вот она! — И тут, сунув руку в разрез платья, где сверкало белье, Зимка извлекла двузубую вилку чистого золота. — Я стащила ее у княжича прямо с тарелки, — объявила она с торжеством.
— Зимка, доченька! — слабо охнул забытый на скамье у входа Чепчуг.
— Папа! — огрызнулась Зимка. — Воровство — это когда крадут бедные. А мы не бедные.
— Зачем же ты взяла вилку?
— Из любви!.. Да, папа, заруби это себе на носу: я люблю княжича, нравится тебе это или нет.
— Но понравится ли это княжичу? И его невесте? — отозвался невразумительный, совсем уж неразборчивый голос в темном конце лавки — да никто и не слушал. Все продолжали свое — Зимка и была тут все!
Все свое говорили, все свое мечтали; уставив кулаки в крутые бедра (а в руке вилка), все устремили восхищенный взор к верхним банкам посудной полки.
— И завтра же, папка, завтра же! — словно бы впавши в беспамятство, продолжали все, — пойдешь, куда следует, кому следует скажешь, что Зимка, мол, одна выдающихся достоинств девица — неважно, так и скажи, кашей масла не испортишь! — она, мол, вылечит княжича от скорби.
— Бедное дитя! — только и молвила темнота у входа.
— Вздор! — махнули все вилкой. — Вздор! Делай, как сказано. А там увидим. — Все загадочно усмехнулись.
Старому Чепчугу не хватило твердости, чтобы противостоять безрассудной Зимкиной затее, и он надоедливо жаловался. Не подозревая, что и эта, кому изливает он жалобы, Золотинка, — туда же. И эта замыслила тот же подвиг. За полгода Чепчуг Яря так обжился со своей старательной ученицей или служанкой, что едва замечал ее присутствие (напротив, он всегда изумлялся, когда Золотинки не было под рукой), так вот, мало осознавая Золотинку как некое отдельное и достаточно самостоятельное существо, он, разумеется, никогда и не спрашивал, каковы жизненные воззрения и намерения этого существа. А Золотинка молчала, именно потому, что Чепчуг не спрашивал. Временами рассеянная невнимательность старика больно задевала что-то в ее привязчивой и открытой для всякого участия душе. Но тем более девушка молчала. Из чего следует, что была она не только привязчива, но и, увы! — самолюбива.
На третий день по прибытии княжича в Колобжег Золотинка как ни в чем не бывало сошлась с Чепчугом в голом коридоре земства, где ожидали записи лекари и волшебники. Чепчуг как будто бы даже и удивился, зачем Золотинка пришла. Но забыл спросить, пустившись в пространные разглагольствования о беспочвенных и, сверх того, пагубных упованиях дочери.
Слушали его внимательно. Золотинка, невпопад кивая, оглядывалась исподтишка, чтобы составить представление об этих людях, каждый из которых, по видимости, имел веские основания рассчитывать на успех.
Это было бы прелюбопытное собрание для стороннего зрителя, каким Золотинка, однако, не являлась. Здесь все держались особняком, на известном расстоянии друг от друга — целая толпа выдающихся деятелей врачевания. Золотинка сразу же приметила красивую женщину с опущенной на глаза сеткой — скрытое совершенство ее лица угадывалось в безупречных очертаниях подбородка, в трепещущих крыльях носа. Рядом пряталась под капюшоном съежившаяся, замшелая горбунья, которая испытывала, как видно, немалое беспокойство от невозможности зарыться в мох или забиться под корягу. И тут же основательные мужи зрелых лет с непроницаемо строгими лицами и по большей частью почему-то в плащах. У одного тюрбан, другой надвинул на лоб корытообразную шляпу, у иного и вовсе целый корабль на голове со вздыбленными носом и кормой, хотя без мачт. Кто держал в руках палочку с драгоценным камнем на конце, кто посох… у кого бумажный свиток и книга.
И все одинаково ждали. Ожидание накладывало на этих гордых людей уничижительный оттенок и заставляло замкнуться в молчании.
За глубокими окнами в толстенных стенах земства слышался нестройным гам ошалевшей от беспрестанного, нескончаемого воодушевления толпы. А здесь… здесь, когда умолк наконец Чепчуг, раздавалось только сдержанное покашливание… и учтивейшие извинения при случайном соприкосновении локтей.
— Следующий! — вдруг распахнувши дверь, возгласил через порог какой-то замурзанный подьячий. Круглолицый малый с козлиной бородкой и длинными сальными волосами. — Следующий! — равнодушно повторил он в толпу.
— Позвольте! Позвольте! Нет уж, извините! Вы меня извините! — с внезапным ожесточением загалдели волшебники и лекари. И Золотинка к немалому своему смущению поняла из последовавшей за тем учтивой, но весьма решительной перебранки, что следующий — бородач с кораблем на голове — пойдет записываться сейчас, а предыдущий… Предыдущий был три недели назад в столичном городе Толпене. И что вся это толпа самоуверенных гордых врачевателей, человек тридцать, прибыла сюда вслед за княжичем из Толпеня, со своей растянувшейся на месяцы очередностью и запутанными счетами.
— А кто будет последний? — спросила Золотинка дрогнувшим голоском.
Последним и, видно, безнадежно последним оказался Чепчуг.
Жара спадала и солнце положило повсюду томительные тени, когда Золотинка оставила земство. Наследный княжич Юлий по знаменательному совпадению занимал тот самый красно-белый особняк, где год назад творил чудеса Миха Лунь. Несколько соседних домов на прилегающих к площади улицах тоже были отведены княжескому двору, свите и ближним людям. Над крутыми кровлями обвисли стяги, а на доме наследника выставленное на высоте третьего этажа знамя спадало огромным, как парус, полотнищем едва ли не до земли. У подъезда возле кареты с отдернутыми занавесями кучками собрались вельможи, их громкие имена поминали в толпе. Карета была пуста, княжич не показывался, и никто не брался объяснить Золотинке наверное, когда он появится, где сейчас и чем занят.
Зато толкавшиеся за войсковым оцеплением зеваки знали множество сокровенных подробностей из жизни княжича. Здесь говорили, что Юлий находится под безраздельным влиянием чернокнижника Новотора Шалы, который, прибавляли, понизив голос, и напустил на юношу порчу. И еще он, Новотор, стоял за великокняжеским указом, это он-то, Новотор, созвал со всех концов света лекарей, чтобы их же и погубить — извести под корень соперников. Княжича лечить — что голову под топор совать.
— Дурак бы я был! — при полном одобрении слушателей заявил испитой малый с поцарапанным лицом. И, видно, желая усилить благоприятное для него впечатление от сказанного, малый истово поклялся, что никогда, ни при каких обстоятельствах не возьмется вправлять княжичу мозги. Золотинка покосилась на свободного от обязательств человека не без зависти.
Полагая всякое лечение бесполезным, сердобольный люд говорил «наш добрый княжич», как если бы говорил «наш убогий и увечный». Ко многим вызывающим жалость и сострадание несообразностям «нашего доброго княжича» здесь относили и крайнюю его нелюдимость: Юлий бежал развлечений, чтобы уединиться с какой-нибудь умоповреждающей тарабарской книгой.
Малоутешительные подробности из жизни княжича тревожили Золотинку, порождая неуверенность и смятение. По видимости, думала Золотинка, слоняясь вокруг особняка, остается одно: довести попытку до полного завершения, чтобы примериться, наконец, к обстоятельствам, испробовать себя и тогда уж отказаться от несбыточной затеи. Хотя бы на время.
В этом она укрепилась вполне осознано и по особенному пытливо приглядывалась к суете возле особняка. Случай, которого она искала, обозначился на исходе дня: из черного входа по Китовой улице вышли с помоями двое слуг. Они подвесили ушат на длинную жердь, подняли ее на плечи и понесли согласным ровным шагом — жердь гибко прогибалась под грузом и плескалась жижа. Что-то себе соображая, Золотинка проследовала за ушатом до сточной канавы, где слуги вынули жердь и опрокинули помои в мутно текущую воду. А потом один из них, прихватив утварь, вернулся в особняк, на черный ход, а второй затерялся где-то по дороге — Золотинка его упустила.
Молодые парни эти, кухонные мужики попросту говоря, выглядели совсем не по-мужицки, опрятно, не без щегольства одетые. Золотинка взяла на заметку и самый облик мужиков, и ухватки.
Следующий день она провела за шитьем, не покидая лавки, потому что Чепчуг спозаранку ушел в земство, а Зимка сначала долго спала, а потом удалилась, принарядившись. Но больные-то все равно болели, несмотря на праздничный переполох по всему городу, и Золотинка то и дело отрывалась от шитья, чтобы переговорить с посетителями.
А к вечеру получилось из Золотинки вот что: стройный юноша с тонким перехватом в поясе, но достаточно широкий в плечах — с рассчитанным лукавством Золотинка подложила туда стеганой пакли. Штаны у нее были красные в обтяжку, с желтыми полосами на левой ноге, они отчетливо рисовали по-мальчишески крепкие икры и бедра. Короткая, просторно сшитая курточка темно-зеленого сукна имела широкие вырезы по бокам, образуя спереди и сзади куцые полы вроде передничков, которые едва прикрывали то, что положено прикрывать спереди и сзади. Конечно, Золотинка не сама это выдумала, так ходили не вошедшие еще в возраст владетельские дети и младшие слуги — до изрядных лет уже, иногда до седин. Так что Золотинка в своем простеньком наряде представляла собой нечто промежуточное между малым дитятей высокородных родителей и великовозрастным мусорщиком. Ребенка она вроде бы уже переросла, но и на порядочного мусорщика не тянула, слишком свежая и остроглазая. Сколько ни вертела она потрепанную Чепчугову шляпу с обвислыми полями, как ни натягивала ее на уши, чтобы притушить блестящие глаза, оставались еще щеки нежнейшего румянца и улыбчивые губы.
Губы следовало смирить. И на щеки Золотинка нашла управу, втерши темную мазь. Правда, не удержалась и вместо более подходящего для такого случая дегтя прибегла к тончайшим благовониям на китовой амбре. Эти притирания Золотинка сама же и готовила на продажу, так что не поскупилась… Все ничего, да только теперь от Золотинки на три шага против ветра разило удушливым цветочным запахом, голова кружилась, как в весеннем лесу, напоенном ароматами разогретой смолы и фиалок.
Ладно, пусть, сказала сама себя Золотинка, понимая, что совершенство все равно не достижимо. Предупредила Чепчугову старуху, что в лавке никого нет, и ушла.
Да! Прихватила она еще пустой ушат, в каких носят помои. И с этим ушатом на голове, подгадав час, направилась к черному входу княжеского особняка. Краем глаза Золотинка приметила, что бывалые стражники пялятся на нее с недоверием. Но отвернулась безразлично и… не услышала окрика. Только мурашки сбежали по спине — в том самом месте, верно, где сверлил ее взглядом поседелый рубака в надвинутом низко шлеме.

Золотинка вошла и притворила дверь. В сенях на каменном полу стоял такой же ушат, как у Золотинки на голове, только полный помоев. И вчерашняя жердь тут же, у стены. Золотинка успела еще приметить исчезающую тень, как будто один из кухонных мужиков при появлении ее отпрянул в коридор налево, откуда несло теплым и кислым духом.
Ничего особенно необычного как будто бы не происходило… ничего вообще не происходило — тихо было за отворенной во внутренние помещения дверью. Однако стоило Золотинке легонечко перехватить ушат, который она держала на голове, как послышались ответные шорохи, что заставило Золотинку насторожиться.
Она склонялась уже к тому, чтобы задиристо уронить ушат на пол, изображая из себя разбитного малого, которого не смутишь мышиной возней по углам… Как на пороге в темный проход явился и бросил взгляд исподлобья скованный в движениях парень, вроде мусорщика. Кургузая, тесная курточка на частых медных пуговицах. Какой-то несуразный колпак на голове. Поношенные темные штаны — они лежали складками на вполне изящных, тонкой кожи башмаках.
От растерянности Золотинка засмотрелась, несколько лишних мгновений глядела она в упор, и это отнюдь не понравилось незнакомцу. Он нахмурился. Полная бадья помоев тоже не добавляла ему радости, кухонный парень схватил жердь, уклоняясь от праздных разговоров, и принялся продевать ее в продырявленное ухо бадьи. Задний конец палки уперся при этом в стену, не позволяя довернуть ее, чтобы попасть во второе ухо. Золотинка, и сама счастливая, что ее ни о чем не спросили и ни в чем не заподозрили, кинулась помогать и двинула тяжелый ушат по полу. В близком соседстве с Золотинкой юноша учуял ошеломительный запах фиалок и потянул носом, несколько озадаченный. Золотинка прянула взглядом прочь, парень в другую сторону и поспешно поднялся, чтобы взяться за передний конец жерди.
Сердитым ударом ноги он распахнул дверь, Золотинка едва успела подхватить жердь и ничего толком не сообразила, как очутилась на улице.
По совести сказать, у Золотинки имелись основания досадовать на кухонного молодца, который увлек ее против воли туда, откуда она только что и явилась, но злился почему-то молодец. Колючий и взъерошенный, словно бы заранее готовый к отпору, — не Золотинка ли предполагалось нападающей стороной? — с видимым раздражением схватил он черный от грязи шест; раздражение угадывалось и потом в широком, резком шаге молодца, в том, как набычился, уставил глаза под ноги, не замечая гремевший по сторонам праздник. Но и Золотинка не находила причин радоваться: по милости этого… Нелюдима неслась она невесть куда с помойным ушатом на тяжелом обрывающем руки шесте. Ладно еще, что ратники не стали цепляться, расступились едва учуяли помойный дух. Можно было предполагать, что с тем же брезгливым равнодушием они пропустят Золотинку вместе с напарником ее Душегубичем обратно на кухню. Дальше этого трудно было пока сообразить.
Оставив позади оцепление, Нелюдим несколько все же замедлил шаг, потом они вовсе остановились.
— У нас тут всегда такое столпотворение двадцать четвертого изока, в день Солнцеворота, — городской праздник, — льстиво начала Золотинка. Имея основания предполагать, что такие нелюдимые Людоеды возрастают на плодородной почве столичных мостовых — что кухонная прислуга княжича прибыла из Толпеня, Золотинка не даром сказала «у нас» — имела она в виду объяснить таким образом нетвердое знание придворно-кухонных нравов, если у Нелюдимича паче чаяния возникнут вопросы. — А как княжич приехал, земство уйму денег угрохало. Говорят, чуть ли не десять тысяч червонцев, — добавила она с притворным воодушевлением.
Настороженно склонив голову, юноша внимал Золотинкиной болтовне с той впечатляющей сосредоточенностью, с какой обросшие шерстью за двести лет нелюдимства Душегубы слушают щекочущий ухо детский лепет. Но скоро сказалось непосильное для Нелюдима напряжение ума: внимание его рассеялось, он как-то неопределенно хмыкнул, ничего не ответив, и показал без лишних слов на жердь.
Заболтавшись, Золотинка едва успела подхватить свой конец, они приняли прогнувшуюся жердь на плечи, ушат тяжело хлюпнул, плеснулась жирная вода с крошками. Золотинка подалась назад, сколько позволяла длина жерди, но Нелюдим, привычный, надо полагать, к такого рода опасностям, смело ломил сквозь возбужденную, крикливую и подвижную толпу, не выказывая никакого уважения к праздничным платьям мещанок и отменно чистым, но плохо выглаженным кафтанам мещан.
Древний праздник Солнцеворота, в прежние годы заполнявший собой торговую площадь, стеснился теперь на прилегающих улицах, рассыпался и раздробился, лишенный сердцевины. Занятая своим, Золотинка далека была от нынешних приготовлений и понятия не имела, где и что происходит. Там слышались заунывные наигрыши волынок… Порывом ветра доносился бегущий гогот… И Золотинка видела, озираясь, поток ярко наряженных людей, почтенных горожан с толстыми икрами и ляжками, отдуваясь, они приплясывали на бегу и держались за руки по двое, по трое короткими связками.
Даже Нелюдим любопытствовал и с некоторым недоумением оглядывался порою на Золотинку. Так миновали они Китовую улицу, оставив побоку и канаву, проложенную здесь под мостовой в трубе.
— Стой! — спохватилась Золотинка. От окрика Душегуб вздрогнул — как человек с нечистой совестью. — Стой! — повторила Золотинка спокойнее. И шест, саднивший плечо самым своим концом, скользнул, потому что напарник, застигнутый среди людоедских мечтаний врасплох, остановиться и не подумал. Золотинка цапнула сорвавшуюся палку рукой — не удержала, но с напарника сдернула. Ушат и палка брякнулись между ними на щербатую мостовую, помои взметнулись праздничным радужным пологом и брызгами. Золотинка только ахнула, когда, облитая сверкающей жижей, обезьяна трахнула Нелюдима по голове длинным тугим мешочком — взнеслось белое облако мела, и обезьяна, непристойно взвизгнув, исчезла. Не в шутку оглушенный, Душегуб только зевал да мутно озирался — лицо и темные кудри его, плечи — все было усыпано белым. Однако не успел он и рта закрыть, как несчастье было исправлено другим двуногим существом — нечто мохнатое, но со свиным рылом, пробегая мимо, ненадолго задержалось — несколько крепких затрещин и оплеух, пыль полетела столбом. Изрядно выбитый и почищенный, Душегуб взъярился, чуждый благодарности, но свинья, напоследок хрюкнув, затерялась в слегка уже обезумевшей в предчувствии безумной ночи толпе.
— Мы пропустили сточную канаву, — пыталась растолковать происходящее Золотинка. — Нам не сюда надо. — Не выдержав все же изумленного взгляда, которым принял ее рассудительную речь Нелюдим, она потупилась и скромно кашлянула в горсть. — Но я же сказал стой. Вот. Мы прошли канаву…
На штанах Нелюдима заметны были жирные пятна и Золотинка, наверное, выглядела не лучше, но позабыла это проверить. Объясняться особенно не приходилось: их толкали, поток людей стремился вниз, к сверкающей между черными домами прорези моря. Мальчишки скакали через бадью и через уставленную наискось по улице жердь. Продетая по противоположным концам бадьи сквозь отверстия торчащих, как уши, клепок, жердь лежала на соблазнительной высоте в полтора, от силы два локтя над мостовой.
— Если мы сейчас же не смоемся, нам хана, — коротко заключила Золотинка.
Они взялись за жердь лицом друг к другу.
— Значит так, — заговорила она наконец, возвратив себе самообладание. — Я, — показала на себя пальцем, как разговаривают с туземцами Людоедских островов, — иду впереди. — Те же пальцы изобразили шагающего через ушат помоев человечка. — Иду вперед. Ты, — пальцем в грудь Нелюдиму, он неопределенно кивнул, — становишься сзади, — и показала, где это сзади, чтобы исключить недоразумения. — Я иду. Ты за мной. Понял?
— Понял, — кивнул юноша, но с некоторым как бы сомнением.
— Сливаем помои. Возвращаемся на кухню. Договорились?
— Договорились? — бессмысленно переспросил юноша. Но она не стала обращать внимания на мелкие глупости, достаточно было и больших.
— Я поведу в обход. Иначе уже не пройти — куда! — Она кивнула, показывая на забитую народом улицу, там стояла повозка с хлебами и пивом.
Они взяли жердь и, бдительно друг за другом приглядывая, со всеми возможными предосторожностями бережно уложили ее на правое плечо.
Скоро пришлось остановиться, чтобы пропустить отряд конных витязей с корзинами на головах и с метлами вместо копий. Плоские корзины-щиты, подвешенные на пропущенной кругом шеи веревке, прикрывали грудь и левую руку бойцов, а на плетеных шлемах с прорезями для глаз красовались знаки родового достоинства: рваный башмак, срамные принадлежности одежды, тыква и даже подвязанная за ноги живая курица — она озадаченно, не понимая еще вполне весь ужас своего положения, квохтала и дергалась.
Пропустив лубяных витязей и пешую их свиту, Золотинка свернула в щель между домами. На повороте она оглянулась — Нелюдим ее нес ушат с тем покорным, безропотным видом, с каким исполняют обыденную, утратившую первоначальный вкус работу. Ничто особенно не занимало его: ни вызывающий смех красивых девушек в личинах, которые оставляли открытыми свежие губы и подбородки, ни замечательно толстые зады откормленных на дешевом хлебе мужиков и баб, ни мишурный блеск поддельного золота, ни нарочитая рвань — ничто не оживляло взора. Нелюдим покорился Золотинкиному руководству, покорился необходимости — не осталось даже прежней запальчивой злости, с какой схватился он поначалу за ушат, и Золотинка ощутила легкий укол жалости. Жалости, смешанной, пожалуй, и с раздражением: было все же в этом что-то неестественное, словно бы парень придуривался, нарочно не хотел веселиться, противопоставляя здоровой колобжегской непринужденности их столичное благонамеренное уныние. Золотинка ревновала отечественный праздник, не замечая, что и сама-то, придавленная полновесным ушатом помоев, глядит не особенно радостно.
Протиснувшись по извивам сырой и вонючей щели, Золотинка отомкнула левой рукой запор калитки. Они попали в узкую, круто забиравшую в гору улочку, которая называлась Чулок. Золотинка рассчитывала подняться тут до истоков канавы и, опорожнив наконец злосчастный ушат, вернуться по Китовой улице к княжичеву особняку. Дома выходили на Чулок тылом, выставляя самые неприглядные свои части: неровный камень кладки, рассевшиеся двери, кривые зарешеченные оконца, многие из которых заложены были к тому же кирпичом и камнем. Слепая, шатавшаяся без понятия улица походила на ущелье, дно которого устилали мусор и кухонные отбросы.
Улочка оставалась безлюдна… на удивление даже безлюдна. Но не это смутило Золотинку, а торчащие кое-где по верхнему обрыву ущелья головы. Засевшие высоко над гнилым дном зрители молчаливо наблюдали одинокое продвижение помойного ушата… как-то нехорошо, двусмысленно смотрели. Грубые двери по сторонам улицы, в обычное время отворенные для кухонного чада, были закрыты и, может быть, заперты — почувствовала Золотинка. Она оглянулась: Нелюдим, не знакомый, по-видимому, с обычаями и нравами древнего колобжегского праздника, не тревожился сомнениями. Он озирался в этом диком кошачьем месте не без любопытства. И только.
Обеспокоенная за двоих, Золотинка уловила за уходящим вверх поворотом нечто вроде блеяния… И вот — невнятный шум, крик, хлопающие удары, топот. И словно сорвалось: что-то тяжелое дробно покатилось вниз, ударяясь о края ущелья.
— Берегись! — крикнула Золотинка Нелюдиму, который озадаченно на нее уставился. Она подалась вбок, под самую дверь, на приступок, а простодушный Нелюдим — угрюмый нрав его не исключал известного простодушия — остался посреди ущелья на пробитой в мусоре тропе, озираясь и поглядывая на Золотинку с неким подобием недоверчивой улыбки на губах.
Но много времени не потребовалось, чтобы улыбка его исказилась, — сверху из-за уступа улицы выскочил на косогор огромный баран с каменными рогами и в припадке злобного отчаяния ринулся вниз. С вполне уместным при таких обстоятельствах проворством юноша прянул вбок, не выпустив при этом шеста, — баран промелькнул под ушатом, звонко щелкнув рогами о днище.
— Брось! Ставим! — быстро сказала Золотинка — бесноватый баран, колыхнув ветер, пронесся и скрылся, а сверху доносилось все то же осатанелое блеяние, удары и гомон занятой ответственным делом толпы.
Они бросили ушат вместе с шестом посреди улицы где пришлось; ушат плеснул и накренился, но не опрокинулся, зацепившись выступающим краем днища за булыжник. Золотинка лихорадочно оглядывалась в поисках спасения: попасть под рога и под ноги обезумевшему барану не такая уж шутка для совершенно беззащитного и не готового к приключениям человека. Она толкнула дверь, разумеется, запертую, и больше уже не раздумывала — едва послышался нарастающий топот, коротко разбежавшись, прыгнула и зацепилась за оконный ставень, ноги ее болтались в воздухе.
— Сюда! — крикнула Золотинка юноше, а тот, нерасторопный, как все Нелюдимы, мешкал — не было поблизости другого ставня, а бежать поздно. Новый баран с налитыми кровью глазами мчался вниз по ущелью, и юноша, сбитый секущим ударом, рухнул, как подкошенный.
Подкосила его жердь. Баран, разминувшись с ушатом, шибанул торчащий поперек пути шест, ушат крутнулся на мокром в жирных помоях камне, как на оси, и другой конец жерди рубанул юношу под колени. Он свалился на тропу, под топот следующего барана, тогда как этот мелькнул, поднимая пыль, и исчез.
— Сюда! Ко мне! Скорее! — истошно взывала Золотинка, раскачиваясь на ставне.
На этот раз Нелюдим особенно не привередничал. Резво подхватившись, обнаружил он на косогоре двух разъяренных баранов и отчаянным прыжком достал и ставень, и Золотинку. Одной рукой зацепил перекладину, а другой вынужден был обхватить Золотинку выше колен. При этом, мотнувшись телом, он забросил ноги вверх и уперся ими в стену, так что вышел из него перекореженный, мало на что годный крючок. А Золотинка стонала от усилия удержаться, юноша страшно тянул вниз.
Шурхнул под ними баран, шибанул жердь, следом летел другой, и еще сыпанули из-за угла. Ушат с помоями, представляя собой род вертлюга, вращался внизу, как заведенный, только жердь посверкивала. Юноша, обвиснув на Золотинкиных коленях, соскальзывал, она это чувствовала и напрягалась, сцепив зубы. Послышался треск. Изнемогая в немыслимом положении, Золотинкин напарник толкнулся ногами от стены, ставень поехал, проворачиваясь, а юноша, едва не сорвавшись, исхитрился перебросить ноги на другую сторону узенькой улицы и уперся ступнями в щербатую кладку. При этом ему пришлось нечеловечески вытянуться поперек прохода, так что ставень, Золотинка и юноша неким чудовищным целым образовали висячий мост, под которым неслись бараны.
Зрители, глядевшие на это представление сверху, из чердачных окон, ревели от восторга.
Но нельзя было держаться бесконечно долго. Юноша, напряженный всем телом, сипел, Золотинка хрипела из последних сил. Напарник ее толкнулся ногами и перебросил себя вместе со ставнем и беспомощно обвисшей Золотинкой на прежнюю сторону улицы — ударился здесь ступнями, не сумел зацепиться и опять вынужден был толкнуться, чтобы соорудить над улочкой неверный мост. Между тем стремительный поток внизу по неведомой прихоти разделился и первый же баран, что сунулся с другого боку быстро вертевшегося ушата, получил жердью по лбу — подскочил и кубарем посыпался под уклон. Ценой своей гибели он завел ушат в обратную сторону и наградил жесточайшим ударом бежавшего сбоку товарища. Помои плескались, жердь осатанело моталась туда и сюда, до умопомрачения избивая баранов, которые продолжали скакать на трех ногах, кувыркаться, ползти и снова стремиться вниз.
Над ними с душераздирающим скрипом мотались на ставне Золотинка с Нелюдимом, который уже не мог остановиться: стоило вытянуться мостом, как ставень начинал проворачиваться, опора уходила из-под ног, юноша кидался всем телом, чтобы на той стороне улицы стать крючком — опора ускользала и тут.
— Падаю! — сдавленным сипом предупредила Золотинка. И ошиблась.
Они все упали.
Долго трещавший ставень треснул особенно зловеще, сорвался, перекосившись на одной петле, но и она не выдержала. Мгновение девушка и юноша зависли в воздухе безобразным многоруким и многоногим чудовищем — рухнули!
Нелюдим на барана, который крякнул и подломился на бегу, Золотинка на Нелюдима, а ставень она не выпустила из оцепеневших рук. Ставень ни на кого не упал, но Золотинка очутилась на земле, крепко его обнимая.
Несчастный баран, который пострадал больше всех, пытался ползти, издавая отрывистое, покалеченное блеяние. Ушат с шестом медленно вращался. Вверху за изломом улицы приглушено рокотала толпа, а внизу, куда умчались прорвавшиеся через убийственный вертлюг бараны, слышались воинственные вопли, гогот и деревянный стук.
— У них там битва лубяных воинов с баранами, — сообразила Золотинка, вспомнив обычное для праздника действие. Ожесточенное сражение внизу гремело внезапным ревом, но толпы можно было как раз не опасаться. Другое дело затишье наверху, оно не внушало доверия. Все бараны там кончились или нет?
— Скорее! Надо бежать! — решила Золотинка, отбрасывая бесполезный уже ставень. — Ну что, ты жив?
И улыбнулась с бессознательным, редко когда изменявшим ей добродушием, таким естественным для нее, но неожиданным, как видно, для Нелюдима, имевшего свои, душегубские понятия о предназначенных для разных обстоятельств улыбках и гримасах. Он так и застыл, забыв подняться, и вперил недоверчивый взгляд.
Так что нечаянная улыбка слетела с Золотинкиного лица. Она схватилась за шляпу, предполагая, что рассыпались волосы, или что другое неладное случилось. И неловко вскочила.
— Ладно, — двинулась она, прихрамывая. — Вперед!
Золотинка подхватила свой конец жерди, Нелюдим свой, они подняли ношу, нисколько не задумываясь, зачем и к чему. И тотчас же, во всю прыть — Золотинка отчаянно ковыляла — пустились под гору, туда, где слышались отзвуки беспощадной битвы лубяных воинов с баранами. Люди, судя по всему, праздновали победу: скрипуче взывали рожки и пели трубы. А сзади… сзади в гнилой щели на горе мерещилось беглецам зловещее блеяние запасного полка баранов.
Через тот же самый проход, по которому попали они на Чулок, Золотинка провела Нелюдима на Драчевку, длинную богатую улицу, спускавшуюся от угла Китовой почти до гавани. Тут стало просторнее. Народ, освободив проезд, теснился к раскрытым дверям, в поднятых окнах опять же зрители, старики и дети.
— Вниз! — распорядилась Золотинка, не задерживаясь для размышлений.
Они пустились торопливой рысцой, но ушли не далеко — торжествующий рев и дробный, умопомрачающий грохот захлестнули их со спины, будто грозовая туча разрешилась внезапным частым градом. Перехватив вопросительный взгляд Нелюдима, Золотинка оглянулась: на расстоянии выстрела из лука бежала плотная волна бегунов на ходулях — стадо тощих великанов. Возбужденные не меньше бегунов, зрители завывали, подбадривая рванувшего вперед сухопарого дядьку, который с непостижимым проворством переставлял свои нелепые костыли.
— Бежим! — ахнула Золотинка. Не нужно было ничего объяснять — они кинулись наутек. Но Золотинка сильно припадала на ногу, так что юноша сразу ее настиг и вывернул шест, на котором отчаянно болтался помойный ушат, поперек улицы; приходилось держать шест навесу — какой тут бег! Впереди улепетывали мальчишки и зазевавшиеся зрители поосновательней, которым не нашлось места в плотно забитых людьми дверях по сторонам улицы. У всей этой удирающей толпы, даже у самых толстых, трясущих ляжками дядек и теток было заметное преимущество перед Золотинкой с Нелюдимом — те отставали, теряя надежду на спасение.
— Бросить! — крикнул Нелюдим во всю глотку, потому что грохот деревянных ног, стонущий рев улицы закладывали уши. — Бросить!
Иного уже не оставалось: громада колченогих великанов накатывалась неудержимым валом — затопчут все на своем пути, не испытывая ни малейших укоров совести. Не далеко от Цветной площади беглецы бросили ушат с помоями, Золотинка прянула вбок, а юноша рванул было к площади, но, оглянувшись на беспомощную Золотинку, остановился. Он едва успел прижаться к стене, как нахлынуло с ужасающим деревянным грохотом все колченогое стадо.
Уставленную поперек дороги жердь бегуны переступали как-то мудрено, боком, возник затор, затрещали конечности. Ходульники стремились обойти жердь, притерши Золотинку к дому, задевали ее палками, но каким-то счастьем удерживались от падения, а, вырвавшись на простор, устремлялись вперед с обновленной прытью.
Казалось, угроза миновала и можно перевести дух: перед препятствием мешкали последние бегуны; неловкие и неудачливые, они потеряли надежду на победу в состязании и могли бы умерить пыл в пользу разумной осмотрительности — не тут-то было. Золотинка отделилась от стены, когда…
— О! — вскинулась она в испуге. — Он наши помои прольет!
…Пытаясь переступить жердь, незадачливый бегун попал костылем в ушат, деревянная нога застряла. Напрасно ходульник пытался высвободиться и скинуть тяжесть — ушат тащился за ним по мостовой. И Золотинка с невнятным воплем бросилась подхватить жердь. В самоотверженном порыве уберечь «наши помои» она попала под голенастые ноги наскочившего на нее бегуна, тот торопливо перекинулся наземь, но все равно, вперед — к цели! А Золотинка схватила жердь, за ней, повинуясь примеру, — Нелюдим; ходульники, поминая отца и мать, толкались об него костылями, как об пень. Все же Золотинка с Нелюдимом успели подхватить ушат — как раз, чтобы застрявший ногой ходульник не опрокинул сосуд; они быстро семенили, поспевая за честолюбивым бегуном.
Туго пришлось Золотинке с Нелюдимом: неловко согнувшись, скачущим приставным шагом неслись они к Цветной площади под свист и улюлюканье безжалостной к проигравшим толпы и вынуждены были при том улавливать малейшие прихоти задней ноги ходульника. Ушат тарахтел о мостовую.
Уже раскрылась площадь, заставленная праздничными столами, площадь с высоченным шестом посредине, на котором зеленела листва, уже… Ходульник споткнулся во весь свой ходульный мах и рухнул, вскинув тощие костыли, въехал носом и грудью на долгий, что твой переулок, стол, обильно сшибая головой и тарелки, и кружки.
Ушат опрокинулся — как ни взвизгнула Золотинка, визгом ничего уж нельзя было поправить.
Ушат стукнулся, из гулкого его нутра плеснули в дорожную пыль жалкие брызги помоев — последние, поди их теперь сыщи!
Золотинка застыла, неприятно пораженная.
Ничтожный итог самоотверженных усилий отрезвил-таки и Нелюдима, который глянул на Золотинку с внезапно проснувшимся недоумением.
Между тем далеко заехавший вместе со скатертью ходульник колотил тонкими отростками ног, как поверженный жук.
Однако недолго было и встать.
Золотинка сразу же это сообразила.
— Что стоишь? Понесли! — крикнула она Нелюдиму. Снова они подхватили жердь с пусто крутнувшимся ушатом и кинулись куда-то, заковыляли (что касается Золотинки — в особенности) между нагромождениями скамеек и столов, между спешившимися бегунами и их поклонниками, между победителями и побежденными, между проклятиями и смехом… И выскочили в первый попавшийся заулок, разом укрывшись тут от свидетелей своего сомнительного прошлого.
— Всё! — воскликнул Нелюдим с нетерпимыми нотками в голосе.
Золотинка внутренне сжалась, догадавшись, что обстоятельства переменились для нее к худшему. Жердь в руках грубо дернулась, Золотинка остановилась.
— Довольно! — продолжал Нелюдим, выказывая признаки несправедливого раздражения. — И хватит!
Щеки юноши посвежели, словно он только сейчас опомнился и уразумел сомнительную природу приключения, в которое втравила его Золотинка.
Но почему Золотинка?
Сам хорош, подумала она с негодованием. Тем более, что и нога саднила. «Тебе бы так!» — добавила она мысленно. Щеки разгорелись, и глазами она умела сверкать не хуже. Так стояли они, взаимно испепеляя друг друга взглядами. «Да если бы не ты — ха! — чего бы я попала в эту дурацкую переделку?» — выпалила Золотинка без слов. — «Вот еще!» — возразил он точно так же. — «Очень надо!» — безмолвно фыркнула она в ответ. — «Подумаешь!» — «Плакать не стану!»
Они стояли в затишье за выпряженной двуколкой с парусиновым верхом, где было удобно препираться — никто не мешал.
— Вот! — с вызовом воскликнул Нелюдим и бросил свой конец жерди.
Пустой ушат стукнул, и шест упал. Золотинка, пораженная этим предательским малодушием, продолжала удерживать свой конец — без всякой на то нужды. Острое чувство обиды непонятно на кого и на что пронзило сердце.
— Я ухожу! — холодно объявил Нелюдим.
Но остался на месте.
— Прощай! — сказал он еще раз.
Она хмыкнула и скривилась, словно он сказал бог знает какую нелепость. И тогда он пошел. Она не остановила его — с какой стати?!
Вздохнула, словно со сна, и заставила себя встряхнуться, чтобы обратить мысли к палатам княжича, из которых Нелюдим Невестьоткельпришедич так некстати ее увел.
Пустой ушат, слишком громоздкий, чтобы носить в руках, она водрузила опять на голову, примяв шляпу, прихватила жердь и тоже пошла. Сначала в одну сторону, а потом, спохватившись, — в другую.
Тут она попала в низкий проход под домом, который покоился на каменных подпорках и переложенных между ними балках. Просвет закрывала зыбкая толпа, но Золотинку пропустили, принимая ее за участника шутовского действа, за лубяного ратника со шлемом и с копьем.
На прилегающем пустыре гремело конное ратоборство. Пыль застилала воздух, частым путанным эхом отдавался между стенами топот копыт, потом звонкий, полновесный удар — и рев, свист, улюлюканье, смех, восклицания. Лубяные витязи мчались навстречу друг другу, но сражались они не между собой, а с деревянным щитом, установленным на конце перекладины, которая вращалась на столбе. Самый столб высился посреди ристалища, разделяя скачущих во весь опор витязей.
Все это, ненароком оказавшись в первых рядах зрителей, Золотинка схватила одним взглядом и большего не успела. Народ, раздраженный Золотинкиным вооружением — ушат и жердь, вытолкал ее на ристалище; чьи-то настойчивые руки пытались ее схватить, она уклонилась и так удачно, что очутилась на поле в тот самый миг, когда скачущий по соседней дорожке витязь сокрушительным ударом грабель начисто снес щит — перекладина взвизгнула на вертлюге, витязь припал в седле, чтобы не попасть под другое, резко крутнувшееся плечо перекладины. И Золотинка пыталась присесть — поздно!
Высоко укрепленная перекладина ничем ей как будто бы не грозила, да Золотинка не учла — где тут учитывать! — что на конце свободного плеча висел узкий мешок с песком. Он мотнулся, взвиваясь по кругу, да так саданул — со звоном — по ушату на голове, что помойный сосуд брызнул, разлетевшись клепками.
Толпа так и ахнула.
А Золотинка, целая и невредимая, но ошеломленная в точном значении слова, даже и не пыталась опамятоваться, только то понимала, что без ушата не возвратиться ей в особняк Юлия. Она не позволила себе ужаснуться, но с бессловесным отчаянием загнанного в угол и все потерявшего человека кинулась собирать клепки и развившиеся кольцами обручи. И тут же новый топот, всплеск волнующихся на разные лады голосов заставил ее шарахнуться, чтобы увернуться из-под ног расскакавшейся сверх своих сил клячи с костлявой грудью и жалким тощим хвостом, стыдливо подвязанным под самую репицу. Дико скосив глазом, кляча промчалась, унося всадника, на плетеном шлеме которого скалился разинутой подошвой башмак.
Золотинка бросилась опять к растоптанным, раскиданным клепкам и в то же мгновение с умопомрачающим шумом — стук-грох-шлеп! — прибыл к ней и товарищ. Выбитый из седла витязь крепко грянулся оземь корзиной-щитом, что прикрывала грудь. И пока барахтался в облаке пыли, потеряв понятие о пространстве оттого, что круглый шлем навернулся на глаза, Золотинка выхватила из-под поверженного две или три клепки. Быстро сгребла она остальное, сложила на руку поленницей, подняла копье, то бишь жердь, и пустилась прихрамывающим бегом вдоль ристалища наутек, озираясь, чтобы не попасть под копыта. Единым духом проскочила она остаток дорожки, на росстани, где улица развалилась надвое, последний раз оглянувшись, шарахнулась влево, и как раз налетела на пузатого, с оскаленной пастью змея.
От неожиданности она уронила руки, дубовые дощечки посыпались частой дробью, и это роковое обстоятельство, повлекшее за собой мгновенное раздвоение чувств и побуждений, стало замыкающим звеном в цепи Золотинкиных злоключений. Она не бросилась прочь от змея, который быстро двигался на колесах — бежать не бросилась, но и клепки забыла. Ничего она не успела сделать, ни того, ни этого, а осталась столбом, разиня рот.
И змей, тщетно искавший жертву среди сторожкой, с глумливым смехом сыпанувшей толпы, жертву обрел. Припавшая к земле челюсть подбила Золотинку под ноги — девушка упала в пасть, лязгнула пружина — Золотинка очутилась в капкане. По сторонам змеевой пасти торчали ноги, голова и рука, неизвестно какая, а другая при этом подевалась так, что защемленная Золотинка и отыскать ее не могла.
Только больно было — везде. Толстобрюхий змей нестерпимо трясся на колдобинах, ускоряя ход под уклон. Радостная толпа прибывала в числе и так круто завернула чудовище на повороте, что змей выбил крылом окно, и выкатил с визгом на ристалище.
Золотинка не кричала. Бесполезно было кричать в этом свихнувшемся с голоса нечеловеческом вое. Она закусила губу и жмурилась, зажатая болью. Среди хохота, рева и дребезжания, среди стука, скрипа и воплей нельзя было разобрать одинокий, беспомощный стон. Никто не слышал Золотинки.

И лишь один человек о ней думал.
Это был неприкаянно блуждавший в толпе Юлий. Как и час назад, когда, истомившись многолюдством придворного обихода, он замыслил побег и через кишащие челядью службы тайком и в чужом обличье пробрался на кухонные сени — как и час назад, как все эти дни и недели после отбытия из Толпеня, Юлий искал одиночества. И хотя остался теперь наконец один в долгожданном уединении среди толпы, испытывал потребность бежать и дальше. Спокойствие Юлий потерял по дороге. Он злился, он смеялся и возбуждал в себе досаду на свой собственный смех. Но ведь не этой же злости, не этих перебаламученных чувств он искал, когда заторопился схватить ушат с помоями, рассчитывая добыть себе таким образом пару часов безвестности!
То столкновение в сенях… нечто такое тогда возникшее, не до конца осознанное… Вся эта глупость… И эта щедрая, неожиданная улыбка свалившегося на него со ставнем в руках мальчишки, который оказался девушкой…
Напрасно пытался Юлий встряхнуться — он никого не видел. Они все, кто умышленно задевал его локтем, кто дарил лукавой улыбкой, не обладали способностью задерживать на себе взгляд, взор Юлия проваливался сквозь них, и проступало вот это — ни на что не похожее.
Просто какая-то дурь.
Кстати подвернулась потерянная кем-то тряпичная полумаска, Юлий бессознательно отряхнул ее и надел, завязав тесемки.
Примечательно, что мысль о заморской принцессе Нуте ни разу не взошла Юлию на ум. О ней он не вспоминал и даже как будто не очень верил, что скоро, может статься, в ближайшие дни, предстанет перед ним некая заморская дива — предстанет с единственной целью, кажется, подтвердить приятное сходство со своим собственным имевшимся у Юлия портретом.
Юлий, конечно же, понимал, что Нута живой человек и несомненно существует — раз нарисован с нее портрет. И потом не было бы этой строки в государственном договоре, где одна из вошедших в соглашение сторон называлась Нутой. Чего ради стали бы они называть принцессу по имени, если бы не имели в виду совершенно определенного человека — имя, выплывающее в восьми листах тяжеловесных подробностей. Действительность принцессы подкреплена всей мощью мессалонского государства. Они не оставили Юлию ни малейших поводов для сомнений — о чем же тогда беспокоиться? И Юлий старался не беспокоиться — с тех пор, как поддался уговорам отца и утешил его родительское сердце обещанием жениться.
Самый замысел, скорее всего, как Юлий догадывался, принадлежал конюшенному боярину Рукосилу, который по-прежнему опасался возвращения Милицы и находил благоразумным укрепить положение наследника, представлявшееся ему весьма шатким. Так это можно было понять, но Юлий, согласившись на все, рассчитывал, во всяком случае, не забивать себе голову чужими соображениям и заботами.
Вот и сейчас, прислонившись к стене и, уставив в пространство взор, Юлий последовательно пренебрегал насущными государственными делами. Ведь нельзя же было, в самом деле, признать полноценными, достойными наследника престола мыслями те обрывки переживаний, не расслышанных слов и недопонятых взглядов, что теснились в его голове… И все та же непредумышленная, некстати… добрая и неизъяснимо искренняя, славная улыбка свалившейся на него… мальчишки — буйная россыпь золота под безобразной шляпой. Рухнувший со ставнем в руках аромат фиалок.
В повадках нежданного товарища его не было, однако, ничего приторного и сладкого. Ничего деланного.
Бессознательная ухмылка блуждала на губах юноши, мешая ему хмуриться и сердиться.
Отуманенный взгляд его задержался тут на ристалище, Юлий увидел, что происходит: все тот же змей с застрявшей в зубах жертвой. Растянувшись цепочкой, лубяные ратники отжимали зрителей. Потрясая метлами и граблями, что-то выкрикивая, разъезжали витязи, а потом явилось над головами, затрепетало черное знамя на прикрепленном к спине всадника древке.
С высокого приступка для горшков с цветами, куда удалось вскарабкаться, когда толпа совершенно закрыла от него зрелище, Юлий различил новые подробности: мохнатая и вытянутая, как у лисы, морда всадника посверкивала клыками, вытянутые губы змеились подобием улыбки. Черный всадник на черном коне с черным стягом за спиной и с тяжелой боевой метлой в руках; шлемом ему служила епископская митра. Вызывающе потряхивая оружием, сатанинский витязь взывал к зрителям, которые отвечали ему ропотом. В середине поля припал к земле оставленный толпой змей; короткий зад его продолжался бревном, за которое толкают и поворачивают.
А в зубах у чудовища трепыхались красные штаны, которые и возбудили у Юлия первое смутное беспокойство.
Нахмурившись, он спрыгнул с приступка и стал пробираться на ристалище. Он выступил вперед на освобожденное для ратоборств, опустевшее поле с той естественной свободой, которая отличает иногда нелюдимых как будто бы, держащихся особняком людей. Смелость эта проистекала из того же источника, что и замкнутость: внутренне сосредоточенный, Юлий не придавал значения ожиданиям и настроениям толпы.
Подозрения его подтвердились: застрявшая в змеевой пасти жертва была недавняя его соратница по помойным страстям ряженая под мальчика девушка. Рухнувший со ставнем в руках аромат фиалок.
Попала ли она в нынешнее, замысловатое, скажем прямо, положение по собственной воле?
Впору было усомниться теперь и в улыбке, и в аромате, в самой памяти ощущений… в той невинной… не сознающей себя детской возне, которая сопровождала их нелепые похождения.
Не подстроено ли приключение от начала и до конца?
Нехорошая, черная мысль стеснила сердце.
Все это — ясноглазая и стройная… мальчишка, нечаянные, товарищеские прикосновения которой так остро он теперь помнил… и все это в целом, вся паутина обстоятельств — и путаница тесных улиц, ведущая в западню… и самый праздник… и толпы бесноватого народа… Не есть ли это все наваждение? Невесть кем созданная видимость и соблазн? Морок.
— Но сколько ж можно? — сказала Золотинка с мукой — она узнала своего Нелюдима и под маской.
Она произнесла это так неестественно ровно, сдерживая боль, что Юлий шагнул ближе, чтобы разобрать притворяется или нет.
Золотинка кривилась и жмурилась, рукой она упиралась в шершавую морду змея и в безнадежной попытке высвободиться тряхнула головой — шляпа свалилась, недолго зависнув на заколках, обрушился наземь сноп волос.
Закусив губу, девушка обратила к товарищу полные боли глаза.
Если все это было подстроено нарочно… чтобы погубить Юлия, то цель эта, выходит, была достигнута.
Сердце юноши билось беспокойными шаткими ударами, как если бы и сердце само готовилось на что-то решиться. И Юлий понял, что вот так же беспомощно, обречено стоял его умный и сильный брат Громол перед своей бесовкой, когда вдруг — ведь когда-то же это случилось в первый раз, вдруг! — она объявилась перед ним во всем своем обольстительном коварстве. Наверное, и Громол точно так же вот понял, что погиб. Мало же это ему помогло!
Рядом с Юлием уже стоял барабанщик и другой служитель со всей деревянной сбруей шутовского ратника на руках. Барабанщик тронул Юлия за плечо: пора! Они уж знали, что выхода ему нет! Другой человек предлагал деревянный щит, на котором, как на подносе, лежал деревянный меч, плетенный из лозы шлем и плетенный же панцирь.
Но Юлий отмахнулся от непрошеных услуг, он бросился за шестом, который приметил на ристалище еще прежде. Тот самый помойный шест.
Больше к Юлию никто не приставал, барабанщик с напарником удалились поспешным шагом, толпа настороженно притихла, смолкли разнузданные голоса.
Юлий не задумывался, что это значит. Он занялся чудовищем: там, где застряла девушка, обитые войлоком челюсти размыкались, образуя кривую ухмылку; Юлий вставил шест в пасть между зубов под ноздрями и навалился всем телом — пасть заскрипела, раздаваясь, и девушка со слабым стоном подвинулась.
Жестокий удар в спину бросил его наземь. Юлий не вскрикнул — на продранных коленях брызнула, мешаясь с грязью, кровь, содраны были ладони, локоть, а черный всадник, поразив противника меж лопаток, гикнул и вздыбил коня. Змеева пасть захлопнулась, защемив конец шеста, который взвился вверх; Золотинка, внезапно передавленная в поясе, оказалась разрезана пополам: туловище и руки снаружи, а ноги в пасти.
— Берегись! — истошно завопила Золотинка.
Пытаясь подняться, юноша оглянулся на крик — и черный витязь поразил в плечо. Жесткая, ровно подрубленная метла обожгла юношу, он опрокинулся.
Бросив поводья, черный витязь перехватил метлу и ударил упавшего сверху, как цепом, — раз и еще, изворачиваясь на неспокойном коне. Изодранный, избитый Юлий вертелся волком и рычал; не успевал он подняться, только лицо и глаза берег, перекатываясь в облаке пыли. А когда вскочил, повержен был страшным тычком сверху — черный всадник поднял коня и обратив метлу прутьями вниз, ударил. Юлий грянулся.
Очумело галдящая толпа притихла — дохнуло непрошеным, что-то действительно жуткое происходило, не шуточное.
Извиваясь, Золотинка вскрикивала при каждом ударе метлы — по рукам, ногам, в голову! Улучив миг, когда конь вздыбился и пронес всадника, Юлий перекатился в пыли и вскочил, чтобы спрятаться от противника за змеем. Вмиг оказался он за преградой.
Длинный нос витязя, поматывался и вздрагивал, передразнивая горячку борьбы, лисья эта пасть извивалась, меняя язвительную ухмылку на оскал. Хищно пошмыгивая, бес не спускал взгляд с безоружного противника.
Тут Золотинка уразумела, отчего так пугливо-послушно кидается вскачь конь: огромные петушиные лапы беса кончались страшными когтями. Вот тронул он черного коня, чуть шевельнул ногами и тот махнул через бревно — бес поскакал по кругу.
Юлий — куда пешему против конного! — бежал, огибая змея; полным конским махом несся за ним бес и нагнал. Удар меж лопаток — подбитый юноша нырнул вниз и метнулся назад. Бес продолжал скакать тем же крутым винтом по выбитому копытами кольцу и в несколько мгновений налетел на бегущего навстречу противника. Юлий шарахнулся — заранее перегнувшись в седле набок, на всем скаку достал его бес в шею.
Ах, как вскрикнула Золотинка! Извернулась до боли в позвоночнике и достала-таки кончиками пальцев шест — она попыталась его вытащить.
Юноша не упал, хотя, толкнувшись вперед, пролетел несколько шагов на полусогнутых. Раз — бросился он наземь — и закатился под низкое брюхо змея.
— А-а! — взвыла площадь, злобной радостью приветствуя неудачу беса.
Но черный всадник не медлил; поспешно оставив коня, соскочил на свои петушиные лапы и принялся шуровать метлою, как кочергой в печи, имея противника за бесчувственное полено. Безжалостно тыкал он куда попало, короткими жесткими ударами не позволяя юноше перехватить метлу и вырвать на себя.
Напряженная до зубовного скрежета, исказившись лицом, Золотинка тащила шест, что застрял в змеевой пасти накрепко. Чудовищным усилием удалось ей подвинуться и дотянуть до шеста вторую руку — надавила вниз, на себя. И так была велика страсть, что заскрипело что-то и поддалось, хотя рычаг у Золотинки был малый и никакого упора. Она потянулась больше, перехватила шест, уперлась коленом ловчее. Пасть приоткрылась, но Золотинка, связанная стонущим усилием, не могла подвинуться или переменить руки. Наступило бессмысленное, безнадежное равновесие, которое невозможно было удерживать. Золотинка толкнула шест от себя. Ожидая удара в поясницу, она поджалась и все равно хватило ее крепко — пасть защелкнулась. Но и шест, вывернувшись, застрял в змеевых зубах одним кончиком. Последний толчок — он оказался в руках пуще прежнего переломленной Золотинки.
— Держи! — крикнула она, не видя юноши.
Топот, стук, шарканье, выкрик, похожий больше на вой, и сиплое, затравленное дыхание — вместе с шуршанием и треском все сместилось куда-то на спину змею.
— Держи! — крикнула она, прогнувшись, чтобы кинуть шест назад, но шест дернулся из рук, в тот же миг раздался треск раздираемых покровов и чья-то нога чувствительно лягнула ее пониже спины. Нога утвердилась, и другая обрушилась с треском — где-то рядом.
Это Юлий, соскочив со спины змея на голову, чтобы схватить шест, проломил изготовленную из лозы и крашеного холста переносицу. Не имея возможности выбраться из западни — должен был сразу же отбивать наскок беса, — он продолжал топтаться по Золотинкиным бедрам и прилегающим частям тела, отбивая и разя обретенным оружием, разя и отбивая. Ух, как звенели на встречном ударе шесты, как хрипели противники!
Вытаращив глаза и сцепив зубы, Золотинка терпела и только жмурилась от звона ударов над собой.
Бес же утратил преимущество. Пропустив удар, он отскочил с визгом, тогда как юноша, наступив ногой на Золотинку, бдительно за ним наблюдал. За спиной черного витязя болтался на перешибленном древке обломленный стяг.
— Мне больно! — просипела Золотинка со всей возможной при таких обстоятельствах скромностью.
Вдруг, сорвавшись с места, бес кинулся ловить далеко отбежавшего коня. Так он мог получить решающий перевес, да только конь изворачивался и брыкался, а бегал бес не слишком ловко на своих петушиных лапах, которые оставляли в пыли чудовищные следы. Но и юноша, с другой стороны, основательно застрял среди переломанной, перепутанной лозы и рваных клочьев рогожи. Одной ногой на Золотинке, он принялся осатанело колотить шестом, ломая все подряд к черту. И дергался, чтобы расширить доступное ему пространство. Вмиг измочалил чудовище, все вокруг перебил, порвал, перепортил и, напоследок ступив Золотинке на спину, выкарабкался на волю.
Тут он не стал ждать, когда бес обуздает коня, ринулся с шестом наперевес — бесова лапа выскользнула из стремени, тот рухнул, не удержав коня, и, едва оглянувшись, что было силы швырнул метлу. Юноша не долго преследовал обратившегося в бегство противника, остановился, не сознавая толком победы.
А толпа уж смяла ряды, победителя подхватили, вырвали у него разрушительную жердь.
— Ура! — взревели сотни восторженных глоток. И высоко же он подлетел! Выше! Еще выше, перевертываясь в воздухе. — Ура!
Между тем оказалось, что змея не нужно было ломать, чтобы освободить Золотинку. Знающие люди потянули где-то рычаг, щелкнула пружина. Перекореженная, с продавленной переносицей, пасть, от которой остались только передние клыки да ноздри, раскрылась даже с чрезмерной силой — зевнула. Нетерпеливые руки выволокли Золотинку вон, она поплыла, не касаясь земли, и напрасно она причитала, что, верно, кости у нее переломаны. Никто этому не поверил.
Уррра-а-а-а! — подлетела Золотинка еще выше, чем юноша-победитель. С высоты полета увидела она затопленную народом площадь и камнем ринулась вниз, где ждали ее упругие руки. У-ух! — подлетела она без передышки.
— Пусти-те-те же ме-меня! — взвизгивала Золотинка. — Не тро-жжжьте-те!
Золотые волосы ее метались в воздухе, как пламя раздутого ветром костра.
Толпа вопила, оглохнув от собственного восторга.
Вот поволокли их куда-то, не опуская на землю, поток людей возмутился и повернул в узость между домами; Золотинка изловчилась глянуть: победитель ее тоже пытался отбиться — с не большим успехом.
«Но ему-то чего не сидится? — мелькнуло сомнение. — Верно ж, его хотят наградить».
Людская стремнина вынесла их на Цветную площадь, где разразились перекатным грохотом барабаны, застонали свое волынки, заныли, радуясь через силу, скрипки. Не замедляя хода, толпа увлекла юношу и Золотинку к глухому торцу дома на южной стороне площади. Здесь их сбросили на ноги — мягче не скажешь. Друг возле дружки. И хороши же они были! Ободранный юноша в лохмотьях, с кровоточащими грязными коленями. На ладонях кровь, ссадины на шее, маска на лице перекосилась и закрыла один глаз совсем, а от другого осталось только предположение. Что не мешало юноше защищаться локтями и бодаться, когда чужие руки пытались повязку снять. Золотинка же не стояла прямо, вынуждена была колебаться, изгибаясь соответственно полученным повреждениям, о природе которых не имела до сих пор достоверного представления.
Юноша отбился — поправил личину, не позволив ее снять, а Золотинка кое-как распрямилась — сколько позволяли тянущие в самых случайных направлениях боли. Тут они посмотрели друг на друга — не без сочувствия.
Но долго-то им, конечно, шуры-муры разводить не позволили.
Составленные пирамидой друг на друга бочки под стеной дома назначались им в качестве престола. Доброхоты уже подталкивали к подножию этого величественного сооружения Золотинку. Но юноша, не обращая внимания на суженую, быстро вскарабкался наверх, оказавшись высоко над толпой и рядом с протянувшимся за углом дома висячим гульбищем. Осталось не прыгнуть — ухватиться руками. Легко подтянувшись, он перевалился внутрь гульбища — скопившиеся там зрители только шарахнулись — мигом перебрался на гребень высокой каменной стены… два-три шага под раскидистую крону старого ореха — прыгнул на ту сторону и был таков.
То есть убежал.
Золотинка наблюдала этот неожиданный подвиг с некоторым изумлением. И вообще говоря, с обидой. Хотя и не без замирания в сердце. Как истинный товарищ, конечно же, она сочувствовала всякому предприятию своего спасителя, не могла не сочувствовать.
Пусть это был побег из-под венца.
Уже приготовленного. Ибо внизу, изрядно разочарованные, стояли устроители с двумя увитыми зеленью венцами.
Захромав больше обычного, Золотинка двинулась прочь, наугад через раздавшуюся толпу. Ее не удерживали.
Кому была нужна оставленная царем и покалеченная царица!

Дома Золотинка, понятно, никого не застала и едва сумела раздеться без посторонней помощи. Синяки и кровоподтеки расползлись по всему телу. Она нашла в лавке запас высохшей речной губки бодяги и наскоро приготовила мазь для втирания.
На следующий день Золотинка почувствовала себя хуже и с неделю перемогалась, не показываясь на улице. Только Зимка иной раз заносила обрывки новостей с большого света.
— Да не ты ли это, мать, была под венцом на потешное царство? — проницательно ухмыляясь, спросила Чепчугова дочь. Верно, Золотинкино имя уже трепалось языками.
— Я, — искренне вздохнула Золотинка.
Зимка, ясное дело, прыснула. Смешно ей было, что такая растяпа, как Золотинка, даже потешного жениха не сумела удержать. Но растяпа не защищалась и это несколько смягчило Зимку.
— А тот… ну этот, кто? — спросила она добрее и с некоторой осторожностью.
И когда Золотинка, нисколько не покривив душой, заверила, что понятия не имеет кто, Зимка и вовсе снизошла до сочувствия.
— А говорят, это был Мизин сын Тишин Тоболка, пивовар, — добавила она соболезнующим тоном.
— Ну нет! — возразила Золотинка с не оправданной, вообще говоря, горячностью. Так что смутные подозрения вновь зашевелились в изменчивой Зимкиной душе, но остались без удовлетворения. Впрочем, не многим больше понимала и Золотинка.
Праздники кончились и как-то быстро, в одночасье, отодвинулись в некую иную действительность, в прошлое.
А на взморье видели паруса, верст за двадцать от берега целый флот. Противные ветры отогнали корабли прочь в белесую пучину, но мало кто сомневался, что это был флот мессалонской принцессы. Можно было надеяться, что как только ветер поутихнет и переменится, корабли войдут в гавань. Город ждал погоды с возрастающим беспокойством.
И только Золотинка не могла забыть о прошедшем празднике — день и ночь напоминали ей о нем доцветающие синяки.
Пришел, однако, и Золотинкин черед обратиться к более важным, насущным вещам. Всю эту неделю Чепчуг неукоснительно отмечался в очереди лекарей и волшебников, и вот он ворвался в лавку с известием, что конюшенный боярин судья Казенной палаты Рукосил затребовал к себе Зимку, его, Чепчуга, и Золотинку — всех троих. Золотинка тоже была замечена, старый лекарь добросовестно вносил ее в списки.
Все остальное сразу же вылетело из головы напрочь.
Наутро Чепчуг и две девушки в лучших своих нарядах, подрагивая от холода и возбуждения, прибыли к Рукосиловым покоям, это был соседний с княжичевым особняком дом по Китовой улице. Их пустили. Пустили беспрекословно, отчего старый Чепчуг приосанился, посматривая на дочь не без самодовольства, такого неожиданного в этом скромном человеке. Впрочем, Зимка ничего этого не замечала, она зевала, сдерживая озноб; зевала и Золотинка.
Волнение их было, однако, преждевременно: ждать пришлось часа два — среди молчаливо сидящих целителей, призванных к судье Казенной палаты для предварительного разговора.
Потом позвали всех троих сразу.
В большой роскошно обставленной комнате, завешенной тяжелыми занавесями до духоты, у раскрытого окна стоял стройный моложавый вельможа. И что поразило Золотинку: голова его, подпертая под подбородок широким жестким воротником, лежала на этом плоском, снежно-белом поле, как на блюде, — отрезанная. Бескровное лицо было бледно, но жизнь, особая холодная жизнь выказывала себя осмысленным напряжением черт, сосредоточенным взглядом и темными кругами утомления под глазами.
Испытывая потребность отстранить давящий, внушающий беспокойство взгляд, Золотинка отвернулась, покосившись на Чепчугову дочь, и по какой-то особой, говорящей растерянности в ее лице вдруг сообразила, что человек перед ними, должно быть, хорош собой.
Теперь она увидела это и сама. То было нечто большее, чем обычная мужская привлекательность — завораживающее соединение красоты и силы. Холеная и в то же время как будто пренебрегающая собой в виду высших соображений мужская красота… Вздернутые в кончиках усы, под которыми укрывался крепко сложенный рот, остроконечная бородка. И пышные женственные волосы, что падали на плоское поле воротника.
Вот это и был первый сановник государства конюший Рукосил. Прежде только имя, так сильно уже сказавшееся в Золотинкиной судьбе, теперь — человек.
— Кто из вас Зимка? — спросил конюший, вернувшись к столу, чтобы заглянуть в лежащие там бумаги. В движениях его было изящество владеющей собой силы, гладкие, натянутые штаны сиреневого цвета передавали игру мышц. — Так кто? — повторил он.
Потерявшая голос Зимка только поклонилась.
— Подойди сюда. — Рукосил говорил с сухой определенностью человека, который предвидит еще впереди весь утомительный, занятый до последней доли часа день. Взгляд его был пристален, но не долог.
— Как ты установишь смерть? — спросил он с небрежной и непредвиденной внезапностью.
— Чью, ваша милость? — в крайнем изумлении пролепетала Зимка.
— Больного.
— Ваша милость, — несколько оправившись, вернула себе приятную бойкость Зимка, — я полагаю, что княжич Юлий не настолько болен…
Конюший остановил ее запрещающим движением ладони:
— Довольно.
Но Зимка еще не сознавала, что это было все. Вообще все. Конец.
Тогда как Чепчуг, досадливо дернувшийся при первых словах дочери, уже понял. Подавшись вперед, на выручку, он зашептал, зажавши рукой рот, что было в высшей степени благоразумно, но бессмысленно, потому что Зимка не разобрала подсказку.
— Зрачки… зрачки… веки приподнять… — шипел несчастный Чепчуг.
— Ваша милость, — сказала вместо того гордая Зимка, — я думаю о жизни больного, а не о смерти.
— Похвально, — усмехнулся конюший.
И теперь уж нельзя было не понять. Выразительное лицо Зимки, отмеченное крутым и упрямым лбом, сделалось несчастным. Сильно развитое чувство достоинства подсказало ей наконец, что игра проиграна.
Зато Рукосил с видимым удовольствием прислушивался к свистящим нашептываниям старого лекаря. Очень похожего своей стриженой головой на безобразного носатого мальчишку, что распоясался на школьном уроке. Если только можно представить себе седого школьника.
— Довольно, товарищ Чепчуг, — сказал ему вдруг конюший. — Ваша научная добросовестность не нуждается в новых подтверждениях. Вы тут, в глухомани, и представить не можете насколько ваше имя, уважаемый товарищ, почитается в научных кругах столицы.
Первый раз в жизни Золотинка увидела, как старый Чепчуг покраснел, весь пошел, словно вздрогнул, багровыми пятнами.
— Я и сам, признаться, — как ни в чем не бывало продолжал конюший, — с большим любопытством просмотрел недавно ваши возражения против заволок.
— Да. Я считаю… применять с осторожностью, — проговорил Чепчуг в некотором обалдении.
— Я бы пошел и дальше, — Рукосил заметно оживился, — я поставил бы под сомнение и прижигания железом в обычных случаях.
— В обычных случаях.
— Несомненно. Нужно разграничивать… Тогда как стрекание кожи у нас совершенно недооценивают.
— Не могу с вами не согласиться.
— Словом, товарищ Чепчуг. Если вы лично готовы оказать наследнику помощь, я сейчас же без колебаний и более того с глубоким душевным удовлетворением подпишу для вас допуск и согласую время. Ваше имя откроет все двери.
Удивительное дело — глаза Золотинки увлажнились. От гордости.
Конюший вернулся к столу, откинул хрустальную в золотой оправе крышку чернильницы и взял огромное лебяжье перо. Не присаживаясь, он ждал.
— Я не готов, — прошептал Чепчуг после продолжительного молчания.
— Жаль, — молвил Рукосил, у которого, оказывается, был тончайший слух. Золотинка-то в двух шагах от лекаря едва разобрала замершее на старческих губах слово.
— Но моя дочь… — продолжал Чепчуг как бы через силу — Золотинка больно ощущала его стыд. — Она… готовилась… Готовилась. Она учила.
— Хорошо, — вздохнул конюший, возвращая перо в стакан. Из уважения к вам, товарищ. Один вопрос. — Зимка встрепенулась, но как-то без веры. — Если бы тебе, красавица, удалось вылечить наследника… ладно, пусть чудом, что бы ты пожелала в награду?
Зимкины щеки порозовели.
— Ничего, ваша милость! — выпалила она без размышления и даже с вызовом. — Ничего! Одно счастье видеть наследника здоровым…
Вызов этот, увы! пропал втуне, ничего и не дрогнуло в лице конюшего. Он отвернулся, недослушав:
— А эта, вторая, девица?
С неприятным ощущением холодка Золотинка поняла тут — догадалась и прозрела непонятно как! — что Рукосил, давно знает ее имя. Он вообще все знает. Все наперед.
— Эта, вторая, девица, — повторил он, ненужно заглядывая в бумагу, — Золотинка. Она тоже ваша ученица, товарищ?
Чепчуг признал, что это так. Золотинка молчала. Непонятно откуда и как она знала, что конюший Рукосил пустит ее к наследнику.
— Тогда оставим дальние подходы… — (Еще бы! Ничего другого Золотинка не ожидала). — Если ты вылечишь наследника?..
— Любви княжича, — перебила его Золотинка. Мгновение назад ей это в голову бы не пришло — сказать. Но слишком тяжел ей был Рукосил, тяжел был давящий, всевидящий взгляд и Золотинка высвободилась — вот так!
Конюший выказал изумление — сколько было пристойно, не больше и не меньше.
— Разве это возможно?
— Хотеть? — коротко спросила Золотинка.
Он помолчал и повел свободно играющей пястью:
— Хорошо. Идите все. Если будет нужно, вас позовут нарочно.
Уже у порога, бледная и красная, в некрасивых пятнах, Зимка остановилась и, прижимая руки к груди, воскликнула срывающимся голосом:
— Ваша милость! Я готова вам служить! Позвольте только служить!
Дома Зимка разрыдалась. Золотинка молчала. А Чепчуг мерил взволнованными шагами лавку, потирал руки, хихикал и неведомо чему улыбался.
Через день за Золотинкой явился скороход.
На голове молодого человека метелилась перьями шляпа, разрезанная вдоль и поперек так, что напрасно было бы искать на ней хоть одно единственное целое место. Желтая с зеленым куртка, какие носили слуги великокняжеского дома, туго перетянутая в стане, не имела застежек и открывала грудь, выпяченную сильно присборенной рубашкой.
Со стеснением в сердце, уронив руки, глядела Золотинка на разряженного, как петух, посланца судьбы. Ведь это была судьба, а судьба, во что бы она ни вырядилась и что бы ни выкинула, есть судьба. Пусть является она в самодовольном обличье красавчика-скорохода, пусть с небрежным высокомерием переврет твое имя, что же ты можешь поделать, если судьба спрашивает: девица, именуемая Золотце, которая тут? Ведь ты-то и есть то самое Золотце, за которым пришли. Что толку оправдываться, что ты не Золотце, а Золотинка, простите! Судьбе это все равно.
Золотинка озиралась, не зная, за что хвататься. Честно сознавая всю бездну своего лекарского невежества, не готова она была вообще, по общему ощущению, и не готова была в частности — сейчас, в это утро, под безразличным взглядом желто-зеленой судьбы.
— Что ты думаешь предпринять? — поднялся из-за стола Чепчуг. И эта особенная строгость, даже торжественность, так ясно обозначившаяся в повадке старого лекаря, показала Золотинке, как далеко зашло дело.
С верхнего жилья с беспокойным вопросом в глазах спустилась Зимка.
— И тебе нужно идти, — сказала ей Золотинка не совсем искренне. — Тут, наверное, недоразумение. Всех троих позовут.
— Ну нет, — откровенно ухмыльнулся скороход. — Требуется только одна девица. — Скорохода, как видно, занимало лишь количество.
— Что я пойду! Меня не звали! — вскинула подбородок Зимка.
По правде говоря, некогда было входить в эти подробности.
— Я думаю стрекание кожи в восьми точках — вреда не будет. Чтобы как-то начать, — сказала Золотинка Чепчугу. — Но ведь без внушения ничего не сделаешь. Буду искать подходы. И внушение.
— Пожалуй, — сдержано одобрил Чепчуг. Утратив обычную многоречивость, добавил он еще лишь несколько слов: — Действуй спокойно и твердо. Не жди награды — не думай и не рассчитывай. Не бойся наказания. Помни, что ты врач, и перед этим все остальное пустяки.
Какой я там врач! — хотела сказать она, но не сказала. Не стала готовить себе пути отступления. Верил в нее Чепчуг или нет, в этот трудный для Золотинки час он не позволил себе и тени сомнения.
Золотинка быстро поцеловала старика и выскочила вслед за скороходом, который не любил ждать.
За скороходом пришлось ей нестись вприпрыжку, почти рысцой, он действительно оказался скороход и не снисходил своим желто-зеленым превосходством до слабостей девицы, «именуемой Золотце». Стража послушно расступилась — они влетели в особняк Михи Луня, который был теперь особняк наследника престола благоверного княжича нашего Юлия, и Золотинка едва перевела дух, как оказалась в том самом приснопамятном покое, где год назад крошечный волшебничек Миха Лунь подсунул Поплеве роковой Асакон. Обстановки и утвари здесь прибавилось, но можно было узнать по стенам розовые обои.
Наследника престола не было.
За длинным столом справа расположились судьи, так Золотинка поняла, что судьи, — в докторских шапочках с закрытыми ушами и в плащах. Двое, повернувшись друг к другу за столом, судачили что-то свое, третий скучал у окна. И еще толстый подьячий за отдельным столиком у двери.
— Ну вот, — сказал тот из судей, что занимал средний стул, бритый седой мужчина. — К делу! Девица, именуемая Золотинка. Ага! — Он глянул в бумаги.
Золотинка так запыхалась, что лишь кивнула.
— Значит, урожденная… как ее? — взялся за перо подьячий.
Судьи принялись расспрашивать Золотинку о родителях, месте и времени рождения, гражданском состоянии и сословной принадлежности, о предыдущих ее занятиях и прочее, прочее. Множество всяких пустяков, которые ставили Золотинку в немалое затруднение.
Подьячий добросовестно записывал и ответы Золотинки, и затруднения («не знает», «не уверена», «отрицает») в бумагу, которая называлась «Расспросные речи лекаря и волшебника девицы Золотинки».
— Я ведь только ученица, — возразила Золотинка.
— Мы не можем этого указать, — живо заметил тот, что глазел в окно, — по закону к лечению особ великокняжеского дома допускаются только ведомые лекари и волшебники. А ты допущена, допущена именным повелением конюшего и кравчего с путем судьи Казенной палаты боярина Рукосила.
— Ладно, — согласилась Золотинка, — но причем тут волшебник? Даже если сказать волшебница, все равно неправильно.
— А это уж не взыщи! — грубовато возразил подьячий. — Запишем на всякий случай. А-то ведь как: придуриваются тише воды ниже травы, а потом молнии пускают. — Он кивнул, не отрываясь от дела, на стену, где нетрудно было приметить неряшливое пятно — будто сажа взорвалась, разбросав во все стороны затухающие языки.
— А он что, который пускал?.. — начала Золотинка.
— Взят под стражу, у него не было разрешения судьи Казенной палаты.
— У меня тоже нет, — зачем-то сказала Золотинка.
Подьячий, дородный мужчина с двойным подбородком, только пожал плечами. Остальные и вовсе не слышали.
Все это продолжалось с добрую четверть часа, если не больше. Потом тот же скороход распахнул дверь, обе створки, и с каким-то истошным воодушевлением возгласил:
— Наследник престола… — И прочее, прочее, что отозвалось в Золотинкиной голове звоном.
Судья у открытого окна поспешил за стол, Золотинка тоже переступила взад-вперед соответственно меняющимся побуждениям и, не успев определиться с выражением лица, в следующее мгновение откровенно уже растерялась, встретив слишком хорошо знакомого ей ратоборца — напарника в помойных приключениях… победителя рогожного змея, который так убедительно выказал свои чувства, бежав из-под венца.
И юноша тоже, толкнувшись взглядом, запнулся в каком-то невыразимом телодвижении, которое можно было принять и за приветственный, небрежно-дружеский поклон — очень небрежный! — и за болезненную гримасу, как живот прихватило.
После первой, красноречивой неловкости они решительно отказались признавать друг друга, оправившись почти одновременно. Юноша, одетый, кстати, много опрятней, чем в прошлый раз — не каждый день его посылали на кухню, нахмурился с ненужным даже ожесточением. А Золотинка не преминула фыркнуть и спохватилась, поспешно вернув себе приятное выражение лица, глянуть знакомцу своему за спину, в проем двери — где же там княжич?
Сразу за змеевым победителем шествовал конюшенный боярин Рукосил в белом полукафтанье — Золотинка почтительно склонилась — затем какой-то похожий на судью старец с изможденным лицом. За ними же никого не было, и скороход с торжествующей важностью принялся закрывать двери.
Золотинка оглянулась: все рассаживались. Судьи и подьячий стали садиться, сокрушитель рогожных змеев опустился в кресло возле очага, еще раз зыркнув, и под откровенным Золотинкиным взглядом, выражавшим теперь нечто похожее на испуг, скособочился — уперся локтем в поручень, заперши рот кулаком, а другую руку неестественно уставил в бок и сказал: кхм-гм!
Рукосил, все еще на ногах, наблюдал за вычурными ухватками княжича с задумчивым любопытством. Жгучий румянец на щеках Золотинки навел его на новые размышления, наконец, он опустился на лавку слева от двери, и с вкрадчивой осторожностью тронул острую бородку, не спуская с молодых людей глаз. Должно быть, и остальные — судьи, подьячий — ощутили нечто неладное и насторожились.
А Золотинка приглядывалась в смятении: да точно ли был это ее воитель? На скуле и на шее княжича еще можно было различить оставленные боевой метлой метки.
Княжич резко подвинулся, то есть с одного бока перевалился на другой, уперся локтем в поручень и обхватил подбородок ладонью. Как ни мало представляла себе Золотинка обычаи и повадки особ великокняжеского дома, как ни смутны были ее книжные представления о том, что есть царственная осанка, все ж таки хватило у нее обычной житейской сметки уразуметь, что княжич, выражаясь кухонным языком, не в своей тарелке. Не весьма-то обрадован столь скорой встречей с подругой своих сомнительных приключений.
Он глухо кашлянул и, словно уловив Золотинкины мысли, пытался исправить положение, откинувшись на прямую спинку кресла. Сердитый взгляд… такой знакомый, но уже не страшный после всего пережитого с ушатом и шестом. И голос, когда заговорил, не менее того знакомый… но не понятный. Княжич чудовищно коверкал речь. Хотя самые слова и звуки, напевка речи — всё безусловно принадлежало слованскому языку, то было диковинное, безумное наречие — бессмысленное болботание кликуши.
— Юлий спрашивает, кто эта девушка? — объявил старик, что сидел обок с княжичем. Несомненно, Новотор Шала, переводчик наследника и толкователь. — Какие у нее основания рассчитывать на успех? Не слишком ли она молода для врачебного ремесла?
Вот как ты заговорил! — вспыхнула Золотинка во внезапном смятении чувств. — Давно ли, друг ситный, разговаривал ты на чистом слованском языке — без всякой придури?! Какие у меня основания рассчитывать на успех?!
Открытие, убедительная догадка и подозрение, что княжич придуривается, что болезнь его есть морок и блажь, какое-то особенно вычурное, замешенное, нельзя исключить, на колдовстве притворство, — это открытие давало ей нежданную надежду на успех. Но Золотинка — не отвергая надежды и укрепляясь в ней — совершенно непоследовательно, как бы даже и вопреки собственной выгоде, ощущала и разочарование, и досаду. Как будто была она обижена не за себя, не за себя только, но и за того славного кухонного мальчишку, который сказал ей со смешной заносчивостью «я ухожу! прощай!» а потом вернулся, чтобы извлечь ее из челюстей рогожного змея. Было в том кухонном мальчишке что-то неизъяснимо искреннее… ничего придуманного и выспреннего… что-то смешное, доброе и сильное одновременно. А этот… что тщился представить себя наследником престола благоверным княжичем нашим Юлием… на этого вряд ли решилась бы она положиться даже в таком пустяковом деле, как вынос помоев!
Захваченная множеством разноречивых ощущений и догадок, Золотинка не сразу сообразила, что отвечать наследнику, но говорить не пришлось вовсе. Все ответы взял на себя подьячий, оглашая прежние Золотинкины показания. Юлий, потупив взор, слушал, и подьячего слушал, и перевод, потому что старик по правую руку от княжича неукоснительно передразнивал пристойную речь подьячего, столичного жителя, несомненно, тем же болбочущим тарабарским языком, на котором придуривался и сам княжич.
Вот как! — думала Золотинка в раздражении мыслей и чувств. — А ведь это обыкновенное, пошлое притворство! Их княжеская милость головкой недомогают. И десятки, если не сотни врачей, оставив без помощи действительно страждущих, стремятся со всех сторон ко двору, зачарованные обманчивыми видениями. А ведь так просто, взять шест от помойного ушата да огреть хорошенько вдоль спины — вся дурь-то и вылетит.
Теперь, когда она нечаянно приоткрыла нехитрую тайну княжича, и Юлий, в свою очередь, знал, что попался, и, беспокойно ерзая, пытался поразить ее царственным взглядом… теперь нельзя было уходить отсюда, не порешив дела. Другого случая не будет. Больше она никогда не увидит княжича, если только не заставит его сейчас заговорить. Если… так или иначе не поставит его перед решительным выбором.
Пока Золотинка собиралась с мыслями, Юлий ненужно переспрашивал подьячего и бросал иногда косой взгляд на девушку, словно сверяя то, что слышал, с наглядным впечатлением. Впечатление он держал при себе, ничем его не выдавая, но смотрел осмысленно, как разумный, сосредоточенный на известных ему соображениях человек… И, боже! — это дикое болботание, с которым обратился он затем к Золотинке!
— Государь спрашивает, где ваш врачебный прибор? — сказал толмач. — Будет ли лекарка пускать кровь? И сколько крови она почитает необходимым выпустить зараз, чтобы произвести впечатление? Нужно ли развести в очаге огонь, чтобы калить железо для прижигания? Нужна ли ей помощь? Сумеет ли она удержать больного, прижигая его железом. Или же, трезво оценивая свои возможности, она предпочитает вместо этого красиво водить руками и таращить свои большие глаза… глазища, — поправился старик, сочтя такой перевод более точным. Это был добросовестный, истовый старикан в маленькой, наглухо закрывавшей волосы шапочке с низко надвинутыми наушниками. Лишенное всего, что отвлекает внимание, почти без губ и без бровей, умное лицо его с пергаментной, смятой кожей останавливало взор.
— Сначала я хотела бы определить природу заболевания и его особенности, — отвечала Золотинка старику, минуя Юлия.
Она стала спрашивать то, что обычно спрашивают врачи, но Юлий молчал и даже толмач его не раскрывал рта. На все вопросы Золотинки, достаточно умелые, надо сказать, и существенные, отвечал не больной и даже не толмач, а подьячий. Иногда сразу, не задумываясь, иногда приходилось ему порыться в своих записях, чтобы отыскать удовлетворяющие Золотинку сведения. Ничего нового, скоро поняла Золотинка, и не возможно было придумать. Она шла по пути, проложенному десятками целителей, и хотя выказывала осведомленность в частностях врачебной науки, выбиться из набитой колеи не могла. Все было спрошено до нее. И все отвечено. Все было сказано. Все испытано. И ничего…
Это не особенно смущало теперь Золотинку, она знала такой ответ, которого и представить себе не умели склонные двигаться по раз проложенной колее предшественники.
Подьячий изъяснялся, как опытный лекарь, обнаруживая исчерпывающую осведомленность.
— Будете ли вы смотреть язык и уши? — спросил он от себя, когда Золотинка примолкла.
А Юлий поднялся почти непроизвольно, и Золотинка это отметила.
— У нас там, в шкафу, — добавил подьячий, показывая на закрытую горку возле лавки Рукосила, — весь потребный врачебный прибор имеется.
— Время истекает, — холодно напомнил Рукосил.
Но Золотинка даже не оглянулась — ни на шкаф, ни на конюшего. Она ступила ближе… Видно было, спокойствие непросто давалось и Юлию.
— Спросите у государя, — молвила Золотинка, не отводя глаз, — да и как было разминуться! — спросите у него. Если лечение окажется успешным… Согласен ли он выполнить, все, что я попрошу?
Приметно хмыкнув, Юлий отвечал сразу, едва дослушал перевод:
— Не слишком ли девушка торопится? — сказал он через толмача. — Боюсь, она не понимает всех трудностей дела.
— Ладно! — хмыкнула в ответ Золотинка. — Тогда другой вопрос, пусть государь подумает и ответит: хочет ли он, действительно ли он хочет излечиться?
Вот этого у него никогда не спрашивали. Это сразу было видно — по лицу.
— Да-а, — протянул Юлий и, потупившись, закусил губу.
— Я прошу его подумать. Пусть государь не спешит.
Золотинка слышала тишину.
— Мне кажется, — медленно проговорил Юлий, — ты что-то не так понимаешь… Все это много сложнее, труднее и… — Толмач ждал, чтобы перевести последнее, решающее слово. — И… опаснее, чем ты думаешь.
— Я не спрашивала про опасность, — резко возразила Золотинка. — Хочешь ли ты излечиться — вот что я спросила.
— Да хочу. — Взор его был спокоен и ясен. Как у человека, принявшего решение.
— Прекрасно! — молвила Золотинка взвинченным голосом. — Хочешь ли ты понимать и быть понятым?
— Да, — отвечал он, помедлив, чтобы уразуметь вопрос.
— Хочешь ли ты узнавать?.. И позволить, чтобы узнавали тебя? Хочешь ли ты верить и доверяться?
Он молчал дольше. И то, что прежде представлялось сердитым выражением лица: эти сведенные брови, взгляд, напряженные, словно готовые разразиться гневным словом губы — все это и даже взлохмаченные волосы на лбу и на висках выражало теперь трудную внутреннюю работу. Взор его опустился, повторяя ушедшую в себя мысль… и быстрый взгляд на Золотинку.
— Но кому довериться? — спросил он через толмача. Спросил так, будто надеялся на ответ.
— Да, без этого нельзя, — подтвердила Золотинка.
— Я попробую.
— Хочешь ли ты любить и быть любимым?
Юлий вспыхнул. Как от грубого слова. И спросил:
— Кого ты имеешь в виду? — Спросил по-тарабарски, но так выразительно, что Золотинка не дожидалась перевода.
— Любовь, — молвила она, совершенно владея собой, — как утверждали древние, это готовность, расположение любить все живое. Только кажется, что любят того, кто прекрасен. Прекрасен тот, кто любит.
— Ты думаешь?
— Так говорят старые мудрые книги. А я это запомнила. Мне не трудно было это запомнить.
— Ладно. Дальше. Дальше что? — сказал он словно бы с вызовом.
— А дальше вот что: мои родители… В сущности, я сирота, подкидыш. Но у меня была семья. Нас было трое: Поплева, Тучка и я. И у меня был дом, как у всех людей. Мой дом утонул.
— Утонул? — переспросил старик-толмач.
— Утонул, — кивнула Золотинка.
Толмач повторил что-то болбочущее, Юлий вскинул на девушку напряженный, ищущий понимания взгляд.
— Названные родители мои, Поплева и Тучка, два брата, погублены. Тучка гребет на ладье, а Поплева захвачен одним могущественным чернокнижником. Этот чернокнижник — конюшенный боярин и кравчий с путем судья Казенной палаты Рукосил. Мой отец, Поплева, в застенках Рукосила.
Юлий не сказал ни слова, хотя Золотинка примолкла, ожидая вопроса или возражения — чего-нибудь. Но Юлий покосился на конюшего в углу комнаты, и снова обратил к девушке лишенное всякого выражения лицо.
— Государь! — воскликнула Золотинка, голос ее звенел. — Если я сумею вас излечить, я прошу только одного — помощи и защиты. Спасите моих близких: Поплеву и Тучку! Мне ничего не нужно, ничего больше. Спасите! Государь, присутствующий здесь конюшенный боярин Рукосил — волшебник. Могущественный и недобрый волшебник. В его руках половина государства. Об этом говорят под рукой, об этом шепчутся, не смея поднять голос. Если вы не устраните Рукосила от государственных дел — страна погибнет. Настанут черные дни, запылают города, земля запустеет, люди разбредутся по ее растерзанному лику — чужие среди чужих. И некому будет хоронить мертвых. На усеянных костями полях зацветут волчец, дурман и белена. Смрадом и гарью повеет над всей землей. Встанет кровавое солнце. Над дорогами поднимется, застилая небо, удушливая пыль — поползут по нашей земле полчища нечисти…
— И будет очень страшно! — воскликнул вдруг Рукосил, вскочив на ноги. — Ах, как страшно! — Слова его источали яд насмешки, но холеное лицо было бледно особенной глубокой бледностью, какую вызывает ощущение схватки.
Золотинка глянула на конюшего холодно и отстранено — издалека. Вознесшая к высотам пророчества страсть сделала ее неуязвимой для язвительных пустяков.
— Рухнет трон Шереметов, — сказала она, обращаясь к Юлию, который непроизвольно встал. — Ты будешь последним князем великого рода, который начался кровью и кровью закончится. Восстань наследник доблести своих дедов и прадедов! Наследник доблести, но не сокровищ, которые тлен и прах, ведь только деяния человека и слава его переживут века. В деяниях достоинство истинного мужа. В деяниях его оправдание. Как оправдание женщины дети. Восстань наследник всех слован! Восстань! И виждь! И внемли!
Так велика была прорывавшаяся в словах страсть, что не было нужды напрягать голос, Золотинка говорила почти спокойно. Зато старик-толмач приходил во все большее возбуждение, болботал быстрее и лихорадочнее, он тоже вскочил наконец. Изможденное лицо мученика и страстотерпца горело вдохновением, он пророчествовал, он вещал, взметая широкие рукава смурого плаща… И в удивлении остановился, пораженный собственными же речами. Тогда как Золотинка говорила ясно и твердо, не сводя с юноши темно-карих глаз под густыми, как напряженный взмах, бровями. Она глядела, едва ли сознавая всю силу собственных слов и взгляда.
Помертвелые судьи были неподвижны и не смели даже переговариваться. Подьячий низко нагнулся к столу, ища защиты за большим гусиным пером, которым только и мог прикрыться от случайного взгляда.
Золотинка кончила. Рукосил, глубоко, всей грудью дохнув, разжал кулаки и опустился на прежнее место, на лавку возле горки с врачебным прибором. Небольшие, женственные губы его тронула бледная улыбка. Он огляделся: смеется ли кто-нибудь? Никто другой не смеялся. Только Рукосил — блестящий вельможа с гордо поднятой, величественной, начисто отрезанной воротником головой. Красивая голова конюшего лежала на плоско растопыренном шелке и кружевах, как на блюде.
Поднявшийся было Юлий задумался и молчал, бросая беглые взгляды на девушку и на конюшего. И покосился на старого толмача, ожидая, как показалось Золотинке, подсказки. Но старый дока, словно не понимая вопроса, имел выражение и отчужденное, и бесстрастное. Ничем больше не напоминал он того вдохновенного пророка, что вторил страстным речам девушки.
— Позволено ли будет и мне замечание? — сказал Рукосил из своего угла. Только излишняя изысканность слога выдавала обуревавшие его чувства. — Я хотел бы напомнить девице Золотинке, мещанке города Колобжега, недоучившейся ученице известного лекаря Чепчуга Яри, зачем она сюда явилась. Лечить. Успех ее будет, несомненно, вознагражден, а неудача карается по указу великого государя и великого князя Любомира. Это первое. Второе: назначенное девице Золотинке время истекло.
Толмач уложил многоречивое и ненужно прочувственное замечание Рукосила всего в несколько тарабарских слов.
— Рукосил! — с усилием встряхнулся Юлий. — Вы слышали, что сказала эта девушка?
— Несомненно, государь.
— Где люди, о которых она беспокоится?
— Несомненно, государь, я наведу справки.
— Я не хотел бы, чтобы эта девушка пострадала.
Не то. Все не то. Золотинка закусила губу, понимая, что этот… наследник не восстанет. Она не слышала, что отвечал Рукосил на последнее замечание княжича. На просьбу о помиловании.
— …Пусть девица займется делом. Время ее ушло, но, думаю, государь позволит прибавить четверть часа. — Не дожидаясь, что там велит государь, Рукосил и сам подал знак. Один из судей, поспешно встрепенувшись, перевернул песочные часы, которые уже осыпались и стояли и перед ним без употребления.
То был не лишенный великодушия, но точно рассчитанный жест: как же мало Рукосил обращал внимания на горячечную болтовню девчонки!
Песок струился, отмеряя иное время, не тронутое еще никаким событием и действием. Все, что говорила прежде Золотинка, как бы утратило значение, и все нужно было начинать заново, приступать к делу. А то, что было до этого, делом не считалось. В новом, девственно-непорочном времени, которое отмеряли запущенные Рукосилом часы, следовало говорить иные слова, думать иные мысли и начисто выкинуть из головы все обременительное для совести и разума.
Но Юлий не воспользовался любезностью Рукосила и вернулся на прежнее:
— Если ты вернешь мне разумение слованской речи, я сделаю… сделаю все, что смогу. Обещаю сделать все, чтобы разыскать твоих близких, — заявил он через толмача. — И еще что… поговорю с отцом обо всем… Хотя я не понимаю твоего предубеждения против конюшего Рукосила. Его считают одним из самых верных и деятельных радетелей престола. И то, что я вообще здесь перед тобой и слушаю твои удивительные речи — заслуга Рукосила. Он удалил Милицу, чудовищную пиявку, которая присосалась к телу нашего государства.
— Прекрасно! — с преувеличенной живостью воскликнул Рукосил, едва дослушав. — Но ближе к делу! К делу, черт побери! Я первый поздравлю ученицу знаменитого Чепчуга, когда у нее выйдет то, на чем свернули себе головы девяносто три ее предшественника — все до единого выдающиеся целители. А если девицу постигнет неудача, чего никак нельзя исключить, что ж, она будет наказана в меру своей самонадеянности.
— Я не хотел бы, чтобы девушка… чтобы Золотинка пострадала, — повторил Юлий, впервые назвав ее по имени.
— Но вы считаете справедливым, государь, чтобы пострадал я, в случае если лечение будет успешным? Давайте переведем на удобопонятный язык все, что это восходящее светило нам тут обещало. Получается вот что: я, говорит светило, вас вылечу, а за это удалите от себя Рукосила и возьмите меня. Рукосил ведь слишком много знает и умеет. Я тоже кой чего знаю и умею, но гораздо меньше, чем Рукосил, и в этом мое преимущество. Чем больше человек знает, чем он талантливее, тем опаснее, тогда как посредственность и умеренность есть главное и необходимое условие благонадежности. Вот что мы хотели сказать и не решились сказать без обиняков по причине нашей девичьей стыдливости!
Юлий выслушал, болезненно подернувшись в намерении возразить, но промолчал. Не нашел возражения или струсил, посчитав замечания Рукосила вполне уместной и своевременной поправкой к запальчивым пророчествам девицы. Золотинке это было уж все равно. Она и сама, может быть, теперь, когда ее горячечная речь отделилась от нее, как некое нечаянное порождение, не решилась бы повторить свои бредни. То вдохновенное прозрение прошло, и его уж нельзя было возвратить. Золотинка и сама как будто не очень себе доверяла. Можно ли было требовать большего от Юлия?
Золотинка, во всяком случае, ни на чем не настаивала.
Действуя по самому приблизительному, ясному лишь в основных чертах замыслу, она взяла Юлия в руки, то есть обхватила подрагивающими пальцами виски… крепче взялась, чтобы унять дрожь…
Волнение растворилось. Золотинка встретила взгляд юноши, в котором не ощущалось сопротивления. Полный смятения, почти страдая, он готов был довериться. В доверии этом, впрочем, было больше смирения, чем веры. Он приоткрылся, готовый и к худшему.
Она же смотрела долгим затягивающим взглядом и, когда Юлий качнулся в ее ладонях, тихо молвила:
— Прикрой глаза.
Дрогнули темные, как у девушки, ресницы, веки послушно опустились, не вовсе еще сомкнувшись…
Золотинка различала нечто похожее на дыхание, непостижимое, ускользающее биение жизни. Она оцепенела, проникая и впуская в себя, усилием разрушая целость покровов и оболочек, которыми укутан был Юлий. Хорошо знакомое и привычное усилие, которое требовало всего Золотинкиного естества без остатка, усилие, необходимое, чтобы приоткрылось внутреннее зрение, поначалу совсем смутное, словно ищущий в полумраке взгляд.
Потом она зашептала, пытаясь повторить усилие и словами. Перетекающие в мысль ощущения: мольба, смиренная просьба и возвышенное повеление, приказ.
Овеваемый дыханием слов и чувства, Юлий покачивался, как былинка в дуновениях ветра перед далекой еще грозой, — Золотинка удерживала его одним прикосновением пальцев. И столько страсти, столько силы и убеждения изливала она в своем шепоте, что, побуждая юношу, испытывала побуждение и сама. Зарождалось жгучее, почти обморочное желание поцеловать доверчиво приоткрытые губы… свежие губы, на которых замерло дыхание. Такие близкие, готовые ответить губы… Поцеловать… изо рта в рот вдохнуть волю свою и силу…
Она не сделала этого.
Юлий приоткрыл глаза.
С ним тоже происходило что-то сильное. Отсутствующий взгляд его выдавал полуобморочное забытье… Потом зрачки дрогнули, обегая близко склоненное лицо девушки, — так близко, словно не было между ними уже никакого необходимого чужим людям зазора…
Золотинка отпустила виски юноши.
— Теперь говори! Слушай и понимай! — негромко велела она.
Он вздохнул глубже, обеими руками взъерошил волосы, как будто пытаясь приподнять себя за голову — насилуя естество, и промолвил на чистом слованском языке:
— Ну да… Очнулся… Это что же: излечен?
— Ве-еликолепно! — вставая в сдержанном возбуждении, прихлопнул в ладоши Рукосил. Избыток чувств заставил его еще раз всплеснуть руками, потом он сцепил их, умывая, снова вскинул врозь и сомкнул. — Прошу уважаемых наблюдателей удостоверить случившееся. Мы должны вынести заключение за подписями и печатью. Чудо! Ведь это чудо! Примите и вы, моя юная волшебница, нижайшие поздравления! Без зависти говорю, почти без зависти! А поверьте, любезная Золотинка, завидовать есть чему. У вас ведь, несравненная моя хулительница, подлинный, несомненный талант — я наблюдал. Вы одаренный человек, Золотинка. Несомненно одаренный! Как это много! Как это много, когда часть пути дана тебе уже в юности даром… И как же этого мало! Если бы ты только понимала, юная моя победительница, как этого мало! Боже мой, Род Вседержитель! Счастливая пора первых успехов! Как давно это было!.. Увы… Мы должны вынести заключение, законное заключение и приложить к нему малую государственную печать.
От бурливого многословия Рукосила, от всего сразу, от растерянности Юлия, который то и дело находил ее взглядом, словно бы пытался что-то спросить, у Золотинки шумело в голове, так что она едва сознавала происходящее по самому поверхностному его смыслу. Возможно, она пролепетала спасибо или что-то в этом роде.
Поднялся главный судья:
— Государь, княжич Юлий! — В ухватках и в голосе сего достойного мужа сказывалось некоторое замешательство. — Вы бы, пожалуй… Прошу, государь, будьте любезны… Если вы сядете у стены спиной к нам, то я… собственно, мы, будем вам крайне признательны.
— Государь, мы зададим вам несколько вопросов, — пояснил другой судья, сохранявший самообладание.
Толмач не вмешивался, обратив на своего подопечного умный, но какой-то болезненный взгляд.
— Да… определенно… я чувствую себя гораздо лучше, я чувствую обновление, — сказал Юлий замедленно, но ясно. Он, однако, имел такой вид, словно бы не все еще отыскал и не знал в точности, чего не хватает для полного душевного удовлетворения.
— Поздравляем, государь! — загалдели судьи наперебой. — Радостная весть для народа. С величайшим удовольствием составим заключение. Поздравляем и вас, сударыня, — какой успех! Какой успех! Потрясающе! Государь, нижайшая просьба: станьте лицом к стене.
— Я готов подтвердить это где угодно! — отозвался Юлий, опять глянув на Золотинку. Казалось, он не мог уже и слова произнести, чтобы не сверить его со своей целительницей. Но был бледен и заметно скован, как человек, испытывающий большое внутреннее напряжение.
— Отлично, государь! — вкрадчиво ступил Рукосил. — Судьи просят вас… такая малость, отвернитесь к стене, государь, чтобы они могли удостоверить нашу общую радость законным порядком. Всего несколько простых вопросов… Пусть это запишут! — велел он потом, с неожиданной резкостью махнув подьячему.
— Да, конечно, я дам и письменные показания! — вдруг ни к селу, ни к городу сказал Юлий.
Наступило долгое и все более тягостное молчание.
— Прошу вас, повернитесь! — свистящим шепотом произнес Рукосил. Глаза его жестко сузились.
А Юлий не выдержал взгляда. И не посмел обратиться за помощью к Золотинке; пробовал он тронуть покрытый испариной лоб, но и этого пустячного дела не довел до конца.
Вдруг — как озноб хватил! — Золотинка уразумела, что Юлий ничего не понимает. В слованской речи. Не понимает, если не имеет подсказки в выражении лиц, в общем стечении обстоятельств, в жестах. На неудачную мысль о письменных показаниях навел его указующий жест Рукосила, когда тот кивнул писарю. И точно так же, если поставить сейчас стул, — развивала догадку Золотинка, — обратить стул к стене, то Юлий поймет, чего от него хотят, и сядет. Да только уж тогда он ничего не сможет ответить, потому что ничего не поймет — спиной к присутствующим. И Рукосил, таивший под шелковистыми усами усмешку, несомненно, знал это все наперед. Знал то есть, что наследник может говорить, когда захочет. Именно, когда захочет! А понимать слованскую речь органически не способен! Как глухой, хотя, несомненно, глухим он не был. Должно быть, догадывались об этом или просто знали и судьи… И только Золотинка так просто и естественно обманулась на том одностороннем, построенном на совпадениях и очевидностях разговоре, который она имела неделю назад с одним кухонным мальчишкой… Вот почему казалось ей, что достаточно пробудить волю: заставить его понимать, заставить хотеть. Пробудить самолюбие и увлечь. Понудить. Приневолить наследника ради нее, Золотинки, бросить придурь… Вот что вошло ей в самонадеянную, глупую и увлекающуюся голову!
Может статься, княжич чувствовал вину за того кухонного мальчишку, за непроизвольный обман, за то, что ввел Золотинку в заблуждение. Может, сдвинула она что-то в душе княжича своим искренним усилием, увлекла и сделала его своим сообщником… Да толку-то что гадать! Ничто уже не имело значения рядом с очевидным и головокружительным провалом.
Ладно, что хоть молнии тут не пускала, подумала она, задевши взглядом темное пятно на стене, что хранила усилия предыдущего целителя. Да и чем ей было пускать молнии? Даже этого она не умела.
— Новотор, переведите, — обратился к толмачу Рукосил, — судьи просят княжича повернуться к стене лицом.
Заметно поскучневший старик что-то заболботал, с бесполезным уже рвением юноша дернулся было к стене… Глупо!
— Но Юлий! Ах, Юлий, Юлька! — воскликнула Золотинка с болью. Даже слез не было, не способна она была плакать, брошенная так быстро от первой робости к самонадеянности, к ликованию и сразу — беспредельная пропасть поражения.
Лицо ее горело и губы были сухи.
Юлий отвернулся, кинув отчаянный взгляд, словно боялся он выдать девушку, верного товарища по помойным тайнам. Словно боялся проговориться.
Золотинку увели и заперли в темном кухонном чулане.

Никто Золотинку не охранял. Повар, главный, по видимости, — если только объем брюха находился во взаимосвязи с весом и значением этого человека на кухне, имел ключ и раз пять-шесть в течение дня отвлекался от кастрюль, чтобы отомкнуть чулан. Тогда влетала какая-нибудь некормленая служаночка с чахлой грудью и огромным чепцом на голове, пугливо и жадно зыркнув на узницу, которая глядела на нее немигающими глазами, хватала раскеп — большую железную вилку, какой рыбу жарят, сковороды, горшок, плошки целыми стопами и бежала.
Вечером Золотинку навестил подьячий. Он и принес весть, что наблюдатели учинили незадачливой лекарке наказание — позорный столб. Верно, если б то были настоящие судьи, как предполагала первоначально Золотинка, а не наблюдатели, можно было бы ожидать чего и похуже. Умудренный жизнью подьячий и самый столб этот, и соединенный с ним позор ставил ни во что. И отечески разъяснил девушке, что главное неудобство для нее будет не позор вовсе, как может показаться со стороны, а естественные человеческие надобности — утробные потребы. Хорошо бы не есть, да и не пить тоже, потому что стоять придется от зари до зари весь долгий день без всякого послабления. Стоять или висеть на цепях, когда дурно станет, — это уж как придется.
Больше подьячему нечем было Золотинку утешить, и он ушел, вздохнувши на прощание.
Щадящий довольно-таки приговор после всего, что Золотинка там учудила, наводил на мысль о дружеской руке, которая отвела от несчастной лекарки жестокость телесных наказаний. Да и подьячий вздыхал настолько многозначительно, что впору было думать, будто добродушный толстяк сговорился с княжичем, который, конечно же, сам, от собственного лица, не может выказать сочувствия или подать помощь. И, может быть, размышляла Золотинка далее — чем же ей было заниматься в темном чулане, как не размышлять? — может статься, Юлий притворно уступил сейчас Рукосилу, чтобы не усугубить Золотинкино положение еще больше. Нужно же и боярину дать удовлетворение после тех поносных речей, которыми разразилась ни с того, ни с сего Золотинка. Нужно иной раз и уступить, — думала она мудро.
Не без смущения, однако, возвращалась Золотинка к своему пламенному пророчеству. Нет, ей и в голову не приходило отказаться от собственных слов, раз уж они сказались. Перебирая в памяти свои жгучие речи, Золотинка и сама подпадала под обаяние прежней страсти. Оставалась, однако, недоумевать, откуда эта страсть взялась. И Золотинка недоумевала.
Она вставала и принималась ходить между полками, натыкаясь в полумраке на углы, и, совсем уж рассерженная на себя и на других, разгоняла скребущихся в подполье крыс. Свирепый окрик без единого звука — и хвостатые твари кидались в рассыпную по норам и перелазам.
На рассвете утомленную — она не ела уж почти сутки, едва лишь сомкнувшую глаза Золотинку отвели на площадь. Возле колодца перед торговыми рядами высились недавно врытые столбы, они заменили бывшие тут прежде при господстве курников виселицы. Палач разрезал дерзкой рукою подол праздничного Золотинкиного платья, чтобы пропустить между ног цепи, обмотал ее холодным, влажным от росы железом и, прислонив к столбу, замкнул замок где-то над головой. Наконец, повесил он ей на грудь дощечку с надписью «самозванка» и этим удовлетворился.
Первые зрители Золотинки были крючники, весь тот оборванный люд, что поднимается до зари. Они зевали и ежились от утреннего холода. Кто-то спросил миролюбиво, что это значит, что написано на доске? Золотинка сказала.
— Это как? — продолжал мужичок не понимать.
— Это значит, она назвались чужим именем, — пояснили из толпы.
— Каким?
— Золотинкою, — хмыкнул кто-то. Золотинку тут достаточно знали, так что ничего, кроме смеха, такое объяснение не могло вызвать. Но и другого как будто бы не имелось.
Несколько разочарованный крючник тронул небритый подбородок, не спеша обтер свои широкие разбитые лапы о живот… и ничего не сказал. Оно ведь, и в самом деле, если по совести, трудно было рассчитывать на большую ясность от такой коротенькой надписи, что уместилась на дощечке.
Девушка помалкивала, опустив очи.
Четверть часа спустя толстый подьячий и стражники привели еще одного осужденного. Это был чернобородый носатый чужеземец; тот самый, с кораблем на голове, что попался однажды Золотинке на глаза в земстве. Он и на этот раз не расстался со шляпой, высокие нос и корма которой наводили на мысль об мореходных качествах головного убора. Тонкий большой рот осужденного надменно кривился, когда, расправив плечи, он стал к столбу, позволив палачу опутывать себя цепью и вязать. В заключение не миновала его все та же дощечка с надписью «самозванец» — судьи-наблюдатели выражений не выбирали.
Появление второго самозванца вызвало в порядочной уже толпе оживление. Кудрявый чужак — борода и бьющие из-под шапки волосы его вились мелкими жесткими колечками — не вызывал того похожего на жалость смущения, какое пробуждала в сердцах застывшая у столба девушка. Записные остряки мало-помалу начинали прощупывать чужака двусмысленными и совсем уж не двусмысленными шуточками. Нижняя губа осужденного выпятилась, он смотрел куда-то далеко-далеко, за пределы сущего… и повернулся к соседке.
— Будет жарко, — сказал он вдруг, словно очнувшись.
— Лучше бы дождь, — вынуждена была поддержать разговор Золотинка.
— Хорошо, когда дождь, а потом солнце, — доброжелательно заметил иностранец. Он приметно коверкал речь.
— Да, это хорошо, — согласилась Золотинка.
— Цепь вам нигде не давит?
— Благодарю вас.
Замолчали. От утренней свежести Золотинку бил жестокий озноб. Едва слышно позванивали цепи и на чернявом иностранце. Толпа редела и снова прибывала больше прежнего. Заполнялись торговые ряды, слышались выкрики лавочников, мычание быков, блеяние, ржание. Не становилось тише и здесь, возле позорных столбов у колодца. Взошедшее за левым плечом солнце скользнуло по морю — сразу, от края до края; в развале крыш обнажился чистый голубой окоем, разомкнутый там и здесь шпилями и башнями.
Наверное, Юлий теперь проснулся, подумала Золотинка.
Она уж почти не различала, что говорили вокруг, о чем судачили, зубоскалили обступившие их зеваки — устала и надоело понимать. Не сразу откликнулась она, когда снова заговорил иностранец.
— Вы у кого учились волшебству? — спросил он, нисколько не понижая голоса, словно жадная до развлечений толпа для него не существовала.
— Я не волшебница.
— Да? — удивился иностранец. И задержал взгляд, как будто прикидывая, чего же она тогда тут у столба, делает. Потом заметил: — А я и сейчас вспоминаю своих учителей с благодарностью.
Надо признать, это было довольно-таки смелое, самоотверженное заявление в цепях у позорного столба. Но Золотинка даже не ухмыльнулась.
Чужестранец говорил громко, не замечая людей. Но люди были, они чувствовали, догадывались, что значит это утонченная учтивость, с какой выставленный на позор чужак обращается к своей товарке. Высокомерное презрение, которое выказывал осужденный толпе не возможно было скрыть, да он и не пытался скрывать.
И все произошло внезапно. Плюгавый дурачок Юратка, известный тем, что круглый год, считай, обходился драной рубашкой без штанов и какого-нибудь другого наряда, подскочил к волшебнику, шкодливо ухмыляясь, как ребенок, набравшийся храбрости дразнить цепного пса. Юратку слишком хорошо на торгу знали, чтобы ожидать от него чего-нибудь особенно остроумного, но встретили все же поощрительным гулом. А чужестранец кинул недобрый взгляд из-под бровей. Не внявши предупреждению, Юратка разинул щербатый рот и, не удовлетворившись невнятной бранью, оскорбительной более по намерению, чем по смыслу, повернулся задом и задрал рубашку.
Чужестранец плюнул — густой красный плевок звучно шлепнул голую ягодицу. Дурак подскочил с нечеловеческим воплем, крутнулся, чтобы смахнуть жгучий плевок ладонью — красное вспыхнуло на руке. Огонь! Не переставая вопить, дергаясь, извиваясь, Юратка колотил руку о мостовую и хлопнулся задом, чтобы загасить чадящее пламя. Обожженные пальцы вздулись, сквозь черные дыры на рубахе дымилась задница. Несчастный пополз, поднялся кое-как на карачки — жалкий слезливый вой его надрывал душу; он мычал, как бессловесная тварь, подергивая облезлой в короткой свалявшейся шерсти головой.
Волшебник у позорного столба глядел с жестоким прищуром. Но замешательство продолжалось недолго, раздавшаяся было толпа угрожающе загудела, пошли в разбор камни, кто-то с треском выдирал доску, искали палки. Выпрямившись в цепях, чужестранец прислонился затылком к столбу и молчал. Вызовом торчала жесткая черная борода.
— Стойте! — в отчаянии вскрикнула Золотинка, когда первый камень ударил чужестранцу в грудь. — Остановитесь сейчас же! Потому что остановитесь! — Она и сама не знала, чем удержать людей, кроме как страстью, звенящим напряжением голоса — надолго ли его хватит?! Взгляд метался. — Что же вы делаете?! Вот же… вот! Глядите! На море глядите! Паруса на море! Глядите, ура! Это флот принцессы Нуты!
Между крышами, где блестело гладко разлитое море, высыпали в призрачной дали паруса.
— Ура! — подхватил кто-то не без растерянности.
Еще мгновение-другое — разноголосое ура! прокатилось по площади. С палками и камнями в руках люди ринулись к гавани.
Два часа спустя остроглазая Золотинка уж видела якорь, подвешенный под коротким наклонным брусом переднего корабля. Обращенный вверх шестью лапами, якорь напоминал цветочек… о действительных размерах которого можно было судить, сравнивая его с крошечными букашками матросами, что лазили по вантам. Железный цветочек этот, подарок заморских стран, не протащишь, пожалуй, и в городские ворота. Громаден был стремившийся к берегу флот, чудовищных размеров вздутые паруса.
Но, верно ведь, справедливости ради нужно думать, принцесса Нута помимо железных цветов имела для суженого еще и другие подарки — человеческих измерений? Об этом оставалось, впрочем, только гадать, Золотинка не видела Юлия и поняла, что сегодня уж точно! — что бы она там себе ни думала, что бы она ни мечтала — рассчитывать на княжича не следует. Она смирилась и упала духом. Из гавани доносилась разбойная дробь барабанов и ликованье труб…
На ночь Золотинку посадили в холодную при земстве, а утром заведенным порядком водворили к позорному столбу. Опять приходил старый Чепчуг, но стражники не позволили ему кормить и утешать девушку, да она и сама не хотела. От безмерного утомления, тягостных болей в теле притупился и голод. Она простояла рядом с чужеземцем еще день, более даже мучительный, чем первый. Разгульное празднество гуляло по городу, сходясь к Цветной площади, где поселили в особняке принцессу.
И снова настал рассвет. Золотинка едва добрела до столба, пошатываясь. Стражники толковали между собой, что после полудня принцесса Нута и княжич покидают город и вместе со всей свитой отплывают по реке в столицу. Золотинка приняла новость почти без боли. Она слишком устала, чтобы надеяться, — отупела.
К полудню толпа заполнила площадь. Можно было разглядеть над головами крыши карет… всадники, стяги, щетина копий — все то же, что видела Золотинка эти дни. Взыграли трубы, всадники и кареты тронулись в путь, и понемногу начала освобождаться площадь, перетекая вслед за княжеским поездом на Бронную улицу. В недолгом времени все опустело.
И Золотинка, словно утратив то, что держало ее на ногах эти дни, уронила голову и осела в цепях. Она уж не пыталась выпрямиться и находила какое-то превратное, обморочное удовольствие в той саднящей тупой боли, которую причиняло ей врезавшееся в самых неудобных местах железо. Голова разламывалась… временами Золотинка как будто впадала в сон, но, кажется, не спала, хотя и видела наяву «Три рюмки». Безразличие ее было голодом, чего она навряд ли и сознавала, воспринимая все, что с ней происходит, как одно беспросветное мучение.
Мысли притупились, поплыли звуки… Никакого впечатления не произвела на Золотинку карета, запряженная вереницей лошадиных пар. Сплошной цокот копыт и дребезжанье не разбудили ее, хотя она и глядела на лошадей, на молоденьких ездовых неотступными тусклыми глазами.
Открытая карета под крышей на столбиках. Она остановилась в пяти шагах. С запяток соскочили гайдуки, низкая дверца распахнулась и со страшным цепным грохотом полетела наземь складная лестница. Из-за подвязанных занавесей выскользнул желто-зеленый перст… то есть судьба. Давешний скороход, нисколько не попорченный течением времени, которое давалось Золотинке так тяжко. Перст судьбы оставался розовощек и приятно гладок.
Важно оглядевшись по сторонам, не миновав взглядом и Золотинку, он развернул свиток, на котором болталась красная печать и спросил, кто тут девица, ложно именующая себя Золотинкой?
Как видно, желто-зеленый перст имел на этот счет кое-какие предварительные догадки, потому что уставился без обиняков на прикованную к столбу девушку. Побросав игральные кости, которыми пробавлялись они возле колодца, сбежались стражники. Встрепенулся иссиня-бледный чужеземец, который давно уж молчал, понурившись.
Перст судьбы повторил вопрос.
— Признавайся, — молвил чужестранец, совсем уже без улыбки.
— Золотинка — это я. А которая ложная — не знаю, — вяло сказала девушка.
Но судьба не выказывала расположения шутить. Желто-зеленый перст заглянул в свиток:
— Кто тут девица, ложно именующая себя Золотинкой? — повторил он, упрямо напирая на слово «ложно».
Золотинка замедленно соображала, что сказать, стража таращилась на желто-зеленую судьбу под сильнейшим впечатлением от кареты, от ездовых и гайдуков. А сам перст не выказывал никакой склонности к послаблениям.
— Это она, — сказал наконец чужестранец. — Эта девица у столба ложно именует себя Золотинкой.
Перст судьбы обратил вопрошающий взгляд к десятнику.
— Что ж, мы не против, — пробормотал тот миролюбиво. — Пусть так. — И оглянулся на товарищей. — Она самозванка.
— И ложно именует себя Золотинкой? — непреклонно уточнил перст.
— Выходит так.
— В таком случае снимите с нее цепи, — велел перст судьбы. — У меня указ подписанный судьей Казенной палаты конюшенным боярином Рукосилом. Девицу, которая ложно именует себя Золотинкой, приказано доставить без промедления ко двору.
Городская стража не имела ничего против досрочного освобождения Золотинки, десятник достал ключ и отомкнул цепь. Пошатываясь, как младенец, истомленная девушка двинулась к колодцу, чтобы напиться и сполоснуть лицо.
— Освободите Урака, — сказала она потом желто-зеленому персту, который со свойственной судьбе навязчивостью неотступно за ней следовал. — Он тоже самозванец. Этот чужестранец ложно именует себя Ураком.
— На этот счет ничего не указано, — возразила глухая к подсказкам и уговорам судьба.
Золотинка распрощалась с товарищем по несчастью, который ложно или не ложно именовал себя Ураком, и с помощью гайдуков взобралась в карету. А судьба заняла место на козлах рядом с кучером — судьба, надо думать, знала куда править и не расположена была допускать самовольства. С отработанным проворством безмолвные гайдуки собрали и уложили лестницу, захлопнули дверцу; ездовые разбойнически засвистели и заулюлюкали — карета судорожно дернулась, огромные, в рост человека колеса застучали железными ободьями по камням. Из последних сил Золотинка махнула оставшемуся у столба товарищу и с первым же толчком посильнее опрокинулась на сиденье — в мгновенный, неодолимый, похожий на дурман сон.
Почти тотчас же скороход принялся будить и оказалось, что карета прибыла на речную пристань. На узком гребном судне, которое Золотинка признала за каюк, приготовлено было застланное ковром место возле рулевого.
— Отваливай! — распорядился голос. Каюк пошел, набирая ход против мелкой и хлесткой зыби, а Золотинка отвалилась в дурное, голодное забытье.

Разбудили ее еще раз, когда солнце клонилось к западу. Мучительно разомкнув веки, Золотинка обнаружила, что дрожит от холода. Она заставила себя сесть и оглядеться. На широкой, как озеро, реке шли под веслами большие речные корабли насады. Нескончаемая вереница их открывалась назад, вниз по течению, сколько хватало взгляда, а впереди подступала острая корма богато убранного насада с двумя оголенными мачтами без парусов. По зеленым равнинным берегам видны были пастбища и возделанные поля, крестьяне близкой деревушки глазели на княжеский караван. Низкие горы по левобережью отодвинулись верст на десять или на двадцать, а по правому берегу можно было разглядеть синеватую дымку далекого Меженного хребта.
Медленно настигая насад, лодка ткнулась носом в отделанную резьбой лестницу — два таких схода, устроенных по сторонам кормы как продолжение бортов, спускались до самой воды. Ярыжка с насада принял конец и споро привязал его к лестничной боковине, потом с той же поспешностью взбежал наверх, чтобы освободить дорогу вельможе.
С палубы спускался Рукосил — отрезанная воротником голова… и эта резкая черта усов. Рукосил и принял Золотинку, когда, шатаясь и задевая коленями гребцов, она пробралась по скамьям на нос лодки.
— Очень вы страдали, сударыня? — спросил он, после того, как, подхватив девушку сильными руками, поставил ее на нижнюю ступень лестницы, что летела над самой водой, мокрая от высоких волн.
Вряд ли Золотинка что-нибудь ответила на вопрос.
— Вы осунулись, сударыня, — сказал Рукосил как бы с сочувствием. — Остались одни глаза. Но и этого много.
Золотинка не поняла, что он имел в виду, отметив для себя почему-то, что живое выражение в лице — и сочувственное, и дружелюбное — появилось с первым сказанным словом и с последним угасло, словно это был другой человек, когда молчал.
Избегая по возможности неприятной ей помощи, она поднялась на палубу. Столпившиеся в проходе у надстройки дамы и кавалеры, придворное общество, глядели с едва прикрытым любопытством. Можно представить, чего стоила их учтивая невозмутимость, если принять во внимание насколько к месту и вовремя явилась сюда Золотинка в своем разодранном по самый пах, мятом, в струпьях лежалой соломы платье. Растрепанная ветром и нечесаная… ширяя по сторонам запавшими глазищами. Под руку с источающим любезность конюшим.
Толпа и свес кормового чердака закрывали от Золотинки среднюю часть судна, но Рукосил придержал ее, не позволяя глянуть.
— Сударыня, — молвил он, склонившись, и как это уже было, вместе с первым словом лицо его озарилось теплой дружеской улыбкой, которая не испугала Золотинку только по общему ее состоянию — вполне бесчувственному. — Сударыня, положение ваше, по видимости, изменится самым решительным образом. Я хотел бы, чтобы все недоразумения между нами остались в прошлом.
— Да, — сказала Золотинка, как в тумане. — Я никогда их не искала, недоразумений… Вы имеете в виду мое злосчастное пророчество?.. Я сожалею.
— Ну-ну! — укоризненно остановил ее Рукосил. — Я бы не употреблял таких громких слов — пророчество.
— Да-да… да, конечно, — пробормотала Золотинка, испытывая приступ головокружения, который ей пришлось скрыть, ухватившись за резной поручень.
— Беда ваша, сударыня, в том, — продолжал Рукосил из тумана, — что вы склонились к обывательским разговорам, к самым пошлым ходячим мнениям. Вы не справедливы, и что хуже того, много хуже, вы скатились до пошлости. Право же я ожидал от вас большего.
— Не понимаю, что вы говорите, — честно призналась Золотинка.
— Именно, что не понимаете! Не понимаете, а беретесь пророчествовать! Напрасно! — шепнул Рукосил в самое ухо. — В одном нашем государстве, — продолжал он так же тихо, — что ни год идут на костер две-три пророчицы. В иные годы, в особенно неблагоприятные для слабых умов годы, дело обстоит еще хуже. Уверяю вас, много хуже.
Золотинку давно мутило. Должно быть, она не смогла сдержать того, что выразилось в лице гримасой отвращения — Рукосил, подозрительно глянув, отстранился.
— Идемте, — сказал он холодно.
На середине просторной палубы между мачтами высился покрытый ковром рундук и на нем два резных кресла спиной к корме, там сидели девушка и юноша. Кровь шумела в висках, шум этот путал мысли… и Золотинка оказалась среди расступившихся придворных перед лицом Юлия.
Кажется, он почти не переменился, когда натолкнулся на нее взглядом, но вздрогнул. Золотинка ощутила это так же ясно, как если бы сама испытала тот сильный толчок под сердце, который заставил юношу сжать подлокотники.
Невеста его, принцесса Нута… Маленькое, совсем юное существо с откровенно детским личиком. И что Золотинку особенно поразило — без бровей, начисто выбритых, так же как виски; подбритые надо лбом волосы туго зачесаны назад. Крошечный упрямый ротик.
Да, это была иноземка. Чужеземная принцесса от кончиков золотых туфель… и в штанах. То есть в широких розовых шароварах. Такие же шаровары разных расцветок Золотинка обнаружила и на окружавших престол женщинах.
Надо сказать, что принцесса Нута глядела на представленную ей девушку с равным тому вниманием. Заморское воображение принцессы захватил этот изумительный разрез — от щиколоток и до… самой последней возможности. Вольный ветер приоткрывал покрытые синяками от цепей ноги.
— Страна наша полна чудес, — заговорил Рукосил приятным голосом. — Одно из них перед вами.
Гул голосов вокруг быстро стихал, стало особенно слышно, как могучим хором, все вдруг, вздыхали в уключинах весла, с шуршанием и плеском, большие, как мачты, шли они в воде ровными рядами.
Полная женщина в зеленых шароварах чудовищного объема перевела сказанное неуловимыми переливами мессалонской речи. Выслушав вполоборота, Нута кивнула и вернулась глазами к разрезу. Верно, принцесса и не ожидала других разъяснений, считая это за достаточное.
Юлий не понимал ни ту, ни другую сторону, потому что не имел при себе толмача. Заслонивши рот кулаком, он ссутулился в кресле и, оглядывая Золотинку, пронзительно потом озирался, словно пытаясь уразуметь, что тут вообще происходит. Ни очумелый вид истаявшей от утомления лекарки, ни приятные ужимки Рукосила — ничто не давало ему подсказки.
— Имя этой девушки, которая ложно именует себя Золотинкой, — продолжал Рукосил с новым поклоном, — принцесса Септа из рода Санторинов.
Легкий вздох изумления среди слован, и, когда женщина в зеленых шароварах перевела, еще более явственный гул разноречивых чувств среди мессалонов.
— Она дочь принцессы Нилло, о злосчастной судьбе которой, многие из вас, возможно, еще помнят. Впрочем, начать надо с другого, всего сразу не объяснишь. Так вот, среди прочих государственных обязанностей, возложенных на меня великим государем Любомиром, одна из самых утомительных и ответственных — должность судьи Казенной палаты. Я судья Казенной палаты. — Временами Рукосил останавливался, чтобы женщина в шароварах успевала переводить. Слушали его со жгучим вниманием, которое лишь возрастало от томительной неторопливости покойной и благодушной как будто речи, от вызванных требованиями учтивости поклонов и помавания рук. — Должен сказать, что судья Казенной палаты принужден по роду службы разбирать множество неприятных дел о незаконном волшебстве, ведовстве, о сглазе и порче, о привороте, оборотничестве; глазам его предстает темная сторона жизни. Он вынужден иметь дело с недобросовестными лукавыми людьми, считающими обман доблестью. От этого волей-неволей, принцесса, некоторая смекалка развивается и у самого судьи. И вот прошлой осенью, сколько помнится, в мои руки попал оборотень, который оказался на поверку некой довольно никчемной старухой из Колобжега, имя ее было Колча. А тут надобно заметить, что закон предоставляет судье Казенной палаты весьма широкие полномочия, судья имеет право подвергнуть подозреваемых, я бы сказал, ээ… строгим испытаниям. Весьма суровым. Оказавшись перед лицом таких, я бы сказал, испытаний, старуха стала на путь раскаяния. Она дрожала от страха. Это жалкое существо готово было выдать и мать родную. Матери у нее, однако, давно не было, и потому меня не оставляли сомнения: действительно ли Колча выдала все, что могла? В имуществе Колчи нашли между прочим старый попорченный, но хорошего дела сундук, который старуха по ее уверениям выловила в бушующем море более семнадцати лет назад. Несколько раз я возвращался к этому сундуку, чем-то неудовлетворенный. Сундук представлялся мне волшебной вещью, применение которой не просто было разгадать. Досада, раздраженное воображение, ревность к порученному великим государем делу прямо-таки изводили меня, лишая сна. Наконец, в некотором умопомрачении я схватил топор и обрушил его на проклятую тайну, чтобы разнести ее в щепы. И тайна, как прекрасная женщина, склонилась перед насилием, тайна, очаровательный терпкий запах которой чуяли мои ноздри, тайна, государи мои, открылась. — Тонко вырезанные, чуть вывернутые ноздри Рукосила, казалось, трепетали, когда с невыразимым сладострастием приоткрывал он краешек сокровенного. — Тайна отдалась мне целиком, когда я отчаялся уже на взаимность. Разломав сундук, я обнаружил за внутренней обивкой заложенный туда некогда лист пергамента. Морская вода в свое время попортила письмена, но все же можно было разобрать мессалонский язык, неплохо мне известный в силу служебных обязанностей. — Последовал изящный поклон престолу. — То было письмо несчастной принцессы Нилло. Письмо, как я понял, составлялось в несколько приемов и последняя приписка последовала на гибнущем в море корабле. Нилло уложила свою шестимесячную дочь Септу в сундук, упрятала письмо под обивку, и когда надежда оставила несчастную, с помощью немногих верных людей, которые сопровождали принцессу в ее скитаниях, бросила сундук во вздыбленную пучину. Море оказалось милосерднее к девочке, чем к матери. Принцесса Нилло и все корабельщики до единого утонули, а сундук с убаюканным младенцем, маленькой принцессой Септой из рода Санторинов, выловила старая хищница Колча, о которой я вел речь прежде. И вот что удалось понять из письма: потеряв своего мужа, принца Рея, принцесса Нилло покинула страну. Нилло не погибла вместе с Реем в сожженной крепости, как раструбили по всей Мессалонике Панарины, а с помощью верных людей выбралась из крепости потайным ходом. Заброшенные лесные тропы привели ее в дремучую пустыню, где она нашла приют у святого отшельника. И через восемь месяцев после побега здесь, в пустыне, Нилло родила девочку, нареченную Септой.
Отступивши на два-три шага, Рукосил отвесил Золотинке земной поклон, то есть, согнувшись в поясе, коснулся палубы рукой. Золотинка только поежилась от знака учтивости, достойного царствующих особ.
Закоченев чувствами, она не понимала своих отношений с Юлием, с Рукосилом, не понимала самой себя и так же мало способна была радоваться, как сознавать значение случившейся с ней перемены. Единственное, что не казалось ей загадочным и непостижимым во всем, что теперь происходило, так это поведение Рукосила, который, обнаружив письмо, повел себя так… как должно. Ее не смутило — вряд ли она способна была разбираться сейчас в таких тонкостях — что великодушный Рукосил таил это потрясающее открытие много месяцев. Наверняка он знал, кто такая в действительности Золотинка, когда посылал ее к позорному столбу… и когда допустил ее к Юлию — тоже. Однако нынешнее, несомненное благородство Рукосила и самый размах потрясающего коленца, что выкинула ни с того ни с сего судьба, не давали возможности сомневаться. Так что потрясенная, измученная, ошеломленная и сбитая с толку Золотинка — или принцесса Септа? — приняла подарок судьбы к сведению. На большее она оказалась не способна.
— Однако и в этом мирном убежище, — продолжал между тем Рукосил, кидая на девушку внимательный взгляд, — Панарины настигли несчастную Нилло. Я предполагаю, что дело обстояло таким образом, хотя трудно понять, что именно произошло, пергамент сильно попорчен. С младенцем на руках Нилло оказалась на пустынном морском берегу и, потратив последние свои драгоценности, взошла на купеческий корабль, который держал путь в Слованию. Остальное вы знаете. А вот и само письмо.
Рукосил достал из кармана скрученный свитком сероватый лист и, коснувшись в поклоне палубы, передал его принцессе Нуте.
— Если не ошибаюсь, — сказал он при этом, — принцесса Септа приходится вам троюродной сестрой.
Принцесса Септа из рода Санторинов, не чувствуя ног, обмякла и, вряд ли понимая, что делает, грохнулась на вощеную палубу.
То есть Золотинку постиг голодный обморок. Голова у нее закружилась как у принцессы Септы, а уж падая, она грянулась на палубу в качестве сомлевшей от четырехдневного голода и усталости Золотинки.
Никому это и на ум не взошло — бросившиеся на помощь дворяне видели в ней принцессу Септу, а принцессы в голодный обморок не падают. Потому-то единственного лекарства, в котором нуждалась сомлевшая девушка, чашки супа и ломтя хлеба, она не получила. Заполошенные женщины стали совать в нос какую-то вонючую дрянь и тереть виски, отчего Золотинку стошнило мучительным пустым желудком. Ее снесли вниз, раздели и снова стали тыкать в нос пузырек с камфорным извинем — до пустой рвоты, и тогда уж оставили в покое, уложив в постель.

Придавленная тяжелой дремотой, спала она вечер, ночь и очнулась среди дня. На лакированных досках низкого потолка, который предстал ее одурманенному взору полом, бежали крученные отсветы речной волны. Где-то слышался неспешный всплеск весел.
Золотинка приподнялась, осознавши постель, обитую желтой тканью комнатку, и снова обвалилась навзничь на мягко объемлющие пуховики. Нужно было подумать, собрать воедино рассыпавшиеся воспоминания, слишком невероятные, чтобы они могли выдержать соприкосновения с действительностью. Но и действительность проваливалась под Золотинкой, обнимая ее чарующей пеной благоуханных кружев и оборок — действительность ускользала от постижения.
Нужно подумать, думала Золотинка и это все, что она могла сообразить. Нужно подумать, вспоминала она и потом в суматохе застилающих друг друга событий, но дни уходили за днями, а Золотинка не находила случая продвинуться дальше этого рубежа: нужно подумать. Оказалось, что у нее нет времени для праздных размышлений — жизнь обернулась сплошным необузданным праздником. В это утро, первое утро, когда проснулась она принцессой Септой, Золотинка не оставалась одна и малой доли часа, так необходимой ей, чтобы разобраться со своими голодными, шаткими мыслями. Притаившиеся где-то служанки следили за пробуждением принцессы и нахлынули в комнату все сразу.
После положенного приветствия они совлекли с нее с легкое покрывало и тем побудили встать — обнаженная, беспомощная Золотинка оказалась в их полной власти. Служанки взялись за дело с необыкновенной, выстраданной долгим ожиданием пылкостью. Не то, что думать, принцесса рукой пошевелить не успевала, как полуосознанное побуждение бывало исполнено, так что оставалось диву даваться и вправду ли это было собственное Золотинкино желание или же чье-то чужое — неизвестно чье, потому что тоненькие ловкие девушки, изъяснявшиеся между собой серебристым смехом, никаких своих, независимых от Золотинки желаний иметь, понятное дело, не смели.
Явился серебряный тазик, один и другой, кувшины с подогретой водой, мыло и гребни, губки, полотенца, какие-то щеточки, горшочки с притираниями, румяна и белила. Золотинка только вспомнила, что голова не мыта, как уж надо было зажмуриться под волной душистой пены. Ловкие девушки, сами едва одетые, нагибали ее над тазиком, ополаскивали и разгибали, поднимали руки и опускали, и вот уже прошлись ласкающим полотенцем. Мокрые волосы Золотинки развалились космами, как выброшенные волной пряно пахнущие водоросли. Вкрадчивые ладони девушек ласкали Золотинку мазями и благовониями. И явились удивительные предметы из прозрачного кружевного шелка. Но и тут Золотинке не пришлось напрягать смекалку, чтобы приладить эти необычайные вещички на принадлежащие им места — приходилось только поворачиваться, повинуясь прикосновениям чутких пальцев. Ни на что не пригодные, казалось бы, по своей неосязательности полоски и угольнички все, что положено, прикрыли и облекли приятной чистой прохладой; нечто не менее легкомысленное служанки стали примерять и к груди. Тесемочки, завязочки и застежки затянулись без единого недоразумения.
Умытая, благоухающая Золотинка только глянула в зеркало, которое держала перед ней девочка, как подвижные служанки восхищенно залопотали — ибо таково было желание госпожи, о котором они узнали прежде самой Золотинки. Девушки перебирали руно волос и зарывались в него лицом. А потом одна из них нежно обхватила Золотинкину голову полотенцем, а другая, восхищенная сильным станом, коснулась губами запавшего от голода живота, сладостно поцеловала рубчик трусов и завязку. Третья, одурманенная тем же порывом нежности, припала губами к Золотинкиным икрам и щекотала их, поднимаясь к колену.
У Золотинки кружилась голова.
— Сдурели? — пробормотала она, с усилием собрав остатки здравого смысла.
— Яр! Яр! — залопотали девчушки, кивая, что да — сдурели. Невозможно ведь не сдуреть!
Сладкая отрава восторженной ласки, нахлынувшего, как потоп, поклонения, проникала куда-то к сердцу, и Золотинка, измученная душой, не имела сил сопротивляться. Напрасно свела она брови — девчушки встрепенулись, как пугливые козочки, но все равно, казалось, не могли избежать соблазна, испытывая потребность невзначай коснуться принцессы рукой или губами… Скользящий, подобный теплому дуновению поцелуй в плечо.
— Сдурели, — окончательно определила Золотинка.
Но они и не пытались этого скрывать.
Все распоряжения, по видимости, были отданы заранее — внесли наряды. Несколько пар разного покроя и расцветок шаровар. Штаны, значит, различались у мессалонок, как у нас платья, а вовсе не ставились на один салтык. Золотинка выбрала то, что поскромнее, отвергнув прозрачные или с высокими разрезами шаровары, хотя служанки с не оставляющим сомнения жаром выражали надежду видеть свое божество в легкой дымке шелков. Зато они нашли такую рубашечку, что облекла Золотинку одной обманчивой тенью.
У Золотинки хватило благоразумия присмотреть себе сверх того коротенькую, шитую серебром жилетку, так что голыми под шелковой обманкой остались только руки.
И тогда разложили перед ней узорочье — драгоценности принцессы Нуты, как можно было понять из того, что служанки толковали между собой. Не разбирая еще самых слов, Золотинка угадывала порой вложенный в них смысл и, безусловно, — чувство.
На шею и на ключицы легло тяжелое, холодное ожерелье. Голову обхватил обруч с маленьким камнем посередине. На левое предплечье надвинули ей браслет, весь осыпанный переливчатым блеском.
И вот Золотинка была готова. Девушки ползали по ковру, чтобы обнять ее узкие ступни мягкими туфлями без каблуков.
— Я хочу есть, — вспомнила Золотинка, задевая себя взглядом в зеркало.
Они заулыбались. Таз, кувшины, лишние шелка, кружева — все исчезло, девушки ускользнули. И в ту же дверь вошла толстая женщина в растянутых донельзя шароварах. Давешняя женщина-толмач.
На расплывшемся лице матроны возможны были только два чувства: почтительный вопрос — его выражали поднятые сводами брови, и скорбное порицание — оно таилось в опущенных уголках рта. Поскольку брови и рот редко когда меняли свои естественные, раз навсегда застывшие очертания, два выразительных, но не очень согласных между собой чувства присутствовали в лице толмачки одновременно.
Золотинка, захваченная врасплох — что это: почтительный вопрос или скорбное порицание? — не успела сказать, что хочет есть.
— Десять тысяч лет жизни, моя принцесса! — молвила толмачка и, скрестив на груди руки, поклонилась, сколько позволял негнущийся стан.
Следом со своим «десять тысяч лет!» уже входили, кланяясь, почтенные вельможи Нутиной свиты. Седобородые старцы, в крошечных круглых шапочках и очень просторных книзу кафтанах колоколом — узкие в плечах, они распадались складками до середины бедра.
Золотинка сложила на груди руки и тоже поклонилась, тоже сказала по-мессалонски «десять тысяч лет жизни!» Да так звонко с такой попугайской отвагой, что вельможи переглянулись, ожидая, что принцесса Септа так и начнет чесать по-мессалонски, не запинаясь. Но не тут-то было, она резко остановилась. И вельможи принуждены были взять разговор на себя. В руках у них появился тот самый мятый, полуистлевший пергамент, что предъявил вчера Рукосил.
— Письмо принцессы Нилло изучено нами самым скрупулезным образом, — сказал через переводчицу старейший.
— Немного можно добавить к тому, что сообщил конюший Рукосил, — продолжал другой, словно они заранее разложили свою речь на голоса.
— Приходится согласиться с большинством предложенных толкований. Есть трудные для прочтения места, — добавил третий.
— Но окончательно ваши права, принцесса, — снова заговорил старейший, — могут быть восстановлены только лишь указом ныне царствующего государя Феногена.
— Подробный отчет о происшествии мы отошлем с ближайшей оказией, — сказал еще один.
Золотинка присела, как только поняла, что это все скоро не кончится. С полчаса и больше они расспрашивали ее о жизненных обстоятельствах, и многословно выражали переходящее в ужас удивление, когда принцесса поведала о своем детстве и воспитании. Она сообщила между прочим, что пережила на море семнадцать свирепых бурь, в каждой из которых не было ни малейшей надежды уцелеть. Что было, разумеется, семнадцатикратным преувеличением, чего подверженная повторным головокружениям Золотинка могла и не заметить. Не склонны были придираться к словам и вельможи. Их занимала, однако, самая первая буря, та, что выбросила с волной рожденную в сундуке девочку. Кое-что они рассказывали и сами, Золотинка запоминала.
Род Санторинов, по словам дополнявших друг друга вельмож, возвысился после смерти родителей Септы принца Рея и принцессы Нилло — в последние четырнадцать лет то есть. После того, как Септа осиротела, Санторины пришли к власти, сполна отомстив за унижения своих сродников. Вельможи говорили об этом со вкусом, пространно, полагая, по видимости, что доставляют удовольствие и принцессе.
— Более двухсот Панаринов, — повествовал старейший, — голыми руками вырыли себя огромную яму и были погребены в ней заживо. Земля на могиле Панаринов шевелилась еще три часа!
Золотинка ухватилась за спинку стула, чтобы не свалиться от приступа дурноты. И это ей удалось. Поэтому мессалонские вельможи ничего особенно не заметили.
— И они погибли, презренные Панарины, — топнул ногой старейший. — Сгинули, проклятые народом! Удушенные той самой землей, которая породила эту нечисть. Грязь они были и в грязь вернулись! Они пропали и самая память о них исчезнет, никогда не воспрянет их род, уничтоженный под корень до последнего младенца!
Резкий толчок опрокинул под Золотинкой стул, она хлопнулась на спину, взметнув желтыми шароварами. И не успела опомниться, как вельможи, многие из которых и сами оказались на коленях, вернули ее и стул в приличное для принцессы положение. Оказалось, насад наскочил на мель. Ничего особенного. Привычная неприятность.
Выглянув в окно, чтобы убедиться в правильности своих предположений, — над рекой разносились крики — седобородый сановник вернулся к рассказу. Не усугубляясь на случайных толчках, не более того придавал он значения разлитой в лице принцессы бледности. Эту поразительную — краше в гроб кладут! — бледность он приписывал, очевидно, благотворному действию притираний и белил. Тогда как остекленелый взгляд принцессы выражал, надо полагать, особенное, всепоглощающее внимание к красноречивым оборотам оратора.
Итак, он продолжал.
Ныне правящий государь Феноген Первый из рода Санторинов приходится принцессе Нуте дедом. А принцессе Септе двоюродным дедом. То есть Септин рано ушедший из жизни дед Гормез был четвертым братом Феногена еще в ту отдаленную, первобытную пору, когда только великие прорицатели и кудесники могли провидеть ожидавшее Феногена будущее. Гормез умер при Халкидинах — тогда ничто еще не предвещало ожидавших страну потрясений. Но династия Халкидинов пресеклась и началась жестокая борьба между законными наследниками престола Сантаринами и самозванцами Панаринами, которые временно захватили столицу. Гормез родил Рея, погибшего в этой междоусобице. А мать Золотинки из рода Пера была принята в род Санторинов по замужеству.
Считалось, что принц Рей, племянник Феногена, не оставил потомства, вотчины его, впрочем, незначительные, отошли в казну. Это и были-то какие-то крохи, которые не могут быть поставлены в сравнение в теми обширными владениями, которые получили дети и племянники Феногена после его воцарения. — Голос вельможи упал до почтительного шепота. — Думаю, что особых затруднений не возникнет в том, чтобы восстановить вас в правах, принцесса. В любом случае брак с одним из приближенных к престолу любимцев Феногена будет вполне возможен.
Все четверо, имея на лице строгое и торжественное выражение, поклонились.
— Счет родства в Мессалонике ведется и в кольцо и в свайку, — сказала толмачка, чуть запнувшись, чтобы вспомнить точное соответствие мессалонского выражения кудель и меч, вероятно. — Обе ваши линии, что женская, что мужская безупречны.
Золотинка опять почувствовала, что в животе урчит, но постеснялась сказать, что умирает с голоду, когда речь шла о великих предметах и событиях.
О принце Рее и принцессе Нилло почтенные вельможи не знали, в сущности, ничего, если не считать родословных счетов и некоторых имущественных обстоятельств. Они не представляли себе, что это были за люди, как жили, что любили и как погибли. После расспросов Золотинки удалось им только припомнить, что принц Рей был «писаный красавец», а принцесса Нилло соответственно «писаная красавица».
— Десять тысяч лет! — проникновенно объявили они и начали пятиться к выходу.
Надо подумать, сказала себе Золотинка и под этим предлогом оставалась в неподвижности четверть часа, убаюканная голодным дурманом и слабостью. Еще некоторое время понадобилось ей, чтобы склониться к мысли, что хорошо бы встать и поискать съестного.
Она принюхалась, пытаясь уловить кухонные запахи, проникающие повсюду в обеденную пору ароматы жареного и пареного, тонкий дух горячего супа… Но, увы, ничего этого не ощущалось. Все перебивали отдающие мылом и розами благовония. Приподнимая занавески окна, в комнату врывалась речная свежесть. Слышалось размеренное уханье сотенной ватаги гребцов, которые, как догадалась Золотинка, выбирали якорный канат. Чтобы сняться с мели, корабельщики завели якорь за корму, и теперь кузов насада содрогался от повторяющихся усилий работных людей.
Ладно, утешилась Золотинка, если обед уже был, то ведь это еще не конец, надо ожидать ужина. Не оставят же они принцессу Септу без ужина, если не пожалели на нее столько шелка, золота и узорочья. Золотинка встала.
Назначение той двери, что поуже, возле борта, она знала, и там нечего было искать. Другая дверь открывалась в длинный сплошь отделанный лакированным деревом проход, который смутно помнился ей по вчерашнему дню. Свет поступал сюда сверху через цветные стекла. Крутая лестница направо вела на палубу, но Золотинка, справедливо усомнившись в том, что на палубе дадут есть, двинулась вглубь прохода, где за рядами дверей по обеим сторонам угадывались невнятные голоса.
Кажется, здесь… она толкнулась и, переступив порог, очутилась в просторном низком помещении в четыре света — на большом, как лужайка, ковре ползали среди раскиданных игрушек принцесса Нута в шароварах и Юлий, тоже одетый по-домашнему, в легкой коротенькой курточке и тонких штанах. По обочинам ковра, занимавшего все пространство комнаты, ожидали распоряжений служанки.
— Десять тысяч лет! — сказала Золотинка по-мессалонски, потому что на Юлия и Нуту нечего было рассчитывать: занятые игрушками, они не проронили ни слова, уставившись на принцессу Септу в глубокой, обстоятельной задумчивости.
Тогда Золотинка решила, что хорошо будет подойти к Нуте и поцеловать. Но остановилась на полпути, словно запнувшись взглядом об этом лишенное бровей личико, в котором почудилась ей спокойная уверенность, что принцесса Септа именно так и поступит.
Верно, Нута, худосочная девочка с узкими плечиками и едва приметной грудью была сыта. Она завтракала — один раз и второй, а, может, и третий, лениво поковырявшись в каждом блюде, — она сполна получила причитавшееся ей на утро число поцелуев. Верно, сообразила тут Золотинка, служанки умели восхищаться не одной только внучатой племянницей ныне царствующего государя Феногена, но и прямой его внучкой тем более. Достоинства Нуты не остались без внимания. Она уже ничего не хотела. Даже ласки. Бледное это личико с начисто выбритыми бровями, с выбритым лбом и висками, так что оно казалось совсем голое, как у новорожденного, — бледное это личико редко оживлялось радостью.
А играли они — принцесса и княжич — сами в себя: в принцессу и княжича, обнаружила не без удивления Золотинка, когда присмотрелась к куклам.
Она опустилась на ковер возле игрушек. Тут, следуя полосе синих узоров, стояли друг за другом изумительно точные подобия насадов, ладей и каюков… лайбы, обласы, дощаники, паузки — множество прекрасно оснащенных для плавания по извивам ковра судов. Обнаженные гребцы по пять в ряд замерли в положении «суши весла!», но каждое мгновение готовы были пустить их в ход. На боевых площадках узких ладей теснились вооруженные копьями и луками воины. А на великокняжеском насаде, огромном корабле длиной с доброго борова, Золотинка обнаружила престол; там-то и находились в окружении блистательного сообщества приближенных царственные жених и невеста.
Золотинка оглянулась на Юлия. Наверное, он ждал этого взгляда — щеки его румянились краской.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — мягко ответила Золотинка, благодарная за это смущение. — Ты все тут знаешь, где бы поесть, а?
Он выслушал с напряженным вниманием и ответил:
— Это строители делали образцы под большие корабли, видишь. А Нута придумала играть. Она так веселится, когда насад садится на мель.
«Веселится», покосилась Золотинка на принцессу, не слишком ли громко сказано?
— Да, и вот беда, видишь, — продолжал Юлий, — тебя-то на палубе нет. Никто не предполагал, что понадобится еще одна принцесса. Забыли тебя изготовить. И боюсь, что поправить дело уже трудно. А если повысить чином одну из придворных дам, — он показал на палубу судна, где толпился готовый ко всякому употреблению народец, — то это ведь будет несообразно истине.
Кажется, он усмехнулся. Несомненно, усмехнулся. И вообще он говорил так гладко, что нужно было напомнить себе, что это разговор в никуда, без собеседника. Если только княжич… если только княжич не придуривается, подумала вдруг Золотинка. Она не удержалась повторить попытку.
— Где бы поесть, — сказала она и пошлепала пальцами по губам.
Он добросовестно силился понять… но отрицательно помотал головой.
Поняла, как это ни удивительно, Нута. Мессалонская принцесса вслушивалась в разговор с таким напряженным вниманием, что Золотинка довольно скоро уж заподозрила, что Нута, быть может, кое-что понимает в слованской речи, если не все, то через слово. Но трудно сказать, отметила ли Нута для себя неожиданную говорливость Юлия и непринужденность принцессы Септы, вчера только объявившейся из забвения, — умела ли Нута подмечать эти частности, которые не могли бы миновать внимания умудренной женщины, — в лице ее и в повадках, во всяком случае, нельзя было уловить ничего особенного. Так что если Нута не обмолвилась до сих пор ни словом и вовсе не торопилась принимать в игру троюродную сестру Септу, то ничего определенного из этого еще нельзя было вывести. Принцесса Нута разглядывала свою сомнительную сестру с тем бесстрастным любопытством, с каким засевший на безопасной веточке зверек следит за всем, что происходит под деревом.
Соскользнув, наконец, с этой своей веточки пониже, она подсела к игрушечному насаду и подвинула в сторону дворян и дворянок — весьма пренебрежительно. Так что часть беспомощных под царской рукой людишек повалилась за борт и осталась там без особой надежды на спасение. Нута удалила решетчатую крышку трюма, чтобы запустить руку в корабельное нутро. Оттуда последовали на свет соразмерные куклам столы, стулья, бочки, корзины, сундуки и ящики. А в корзинах — бог ты мой! — чего только не было! Фарфоровые окорока, деревянные хлеба и уже готовые блюда с зажаренными поросятами из отменной с хорошей румяной корочкой глины. Россыпью прятались в трюме арбузы и дыни, блестевшие столь подозрительно, что можно было думать, будто они изготовлены из цветного стекла.
— Где бы поесть, — замедленно произнесла Нута по-словански, повторяя Золотинку. — Будем есть. Кушать. Обед. Еда. Харч.
А Юлий лежал, опираясь на локти, и уже не обращал внимания на игру.
— Как ты себя чувствуешь? — неожиданно повернулся он к Золотинке.
— Плохо, — призналась Золотинка.
— Рад, что все обошлось. Я едва не испугался, когда ты вчера упала.
— Едва? — повторила Золотинка с недоумением.
— Оно и понятно: такое потрясение. Не каждый день бывает. Всякий на твоем месте потерял бы голову, верно? — И он смотрел на нее так пытливо, словно рассчитывал на развернутый и вразумительный ответ.
Но Золотинка не отвечала, потому что перестала понимать, с каким чувством он это говорит. Чудилось ей, что с нехорошим.
Плохо понимавшая Нута невпопад вставляла кое-что из своего запаса слованских выражений и слов, и когда ей это надоело, толкнула Юлия в плечо, чтобы играл. Вяло спохватившись, он принялся накрывать столы.
— Я много о тебе думал, — сказал вдруг Юлий, вскинув честный взгляд.
Хоть и захолонуло что-то в душе, ничего иного Золотинке не оставалось, как этот взгляд встретить.
— И нисколько не верю, что ты принцесса Септа. Не знаю, кто это придумал, но это слишком… Обман, ложь, подлость… вот и все.
Золотинка все еще пялилась на него — в оцепенении. И нашла только силы усмехнуться:
— Однако… Однако ж, это не повод морить меня голодом.
Неосознанно передразнивая Золотинку в мелких проявлениях чувства, он тоже усмехнулся — так же криво, болезненно.
— Да-да, вот именно! — кивнул он затем. — Держись от меня подальше. Или я найду на тебя управу!
Глаза ее мгновенно наполнились слезами, Золотинка прикусила губу и отвернулась.
Мгновение опоздав, отвернулся и Юлий.
Между ними лопотала, оглядываясь на того и на другого Нута.
Служанки, если чего и заметили (а замечали они всё!) не зная слованского языка, избавлены были от опасности понимать.
Нагнув голову под завесой волос, Золотинка тронула глаза, потом сделал вздох или два и снова села, опираясь на руку.
Под резким блеском окна заметила она теперь у стены серебряное блюдо, сплошь усыпанное огрызками надкушенных яблок, груш, там же валялись косточки слив и порченные конфеты.
Что не съели, то перепортили.
Золотинка привалилась тощим животом на ковер и притворилась, что спит. Разумеется, никто не поверил внезапному приступу сонливости, но никто не считал нужным и усомниться. Ее не трогали. Между тем Золотинка и вправду впала в похожее на спячку оцепенение. Смутно доносились до нее голоса. Юлий и Нута переговаривались, мало озабоченные тем, чтобы понимать друг друга. Словано-мессалонский разговор их журчал без заминки и разница была только та, что Юлий говорил с возбуждением, в котором слышалось нечто озлобленное, а Нута отвечала ему доброжелательно и мирно, оправдывая, должно быть, возбуждение жениха особенностями слованского произношения.
Золотинка слышала, как насад снялся с мели и снова всплеснули приглушенным хором весла. Через неопределенное время она отметила где-то рядом, за переборкой, внезапно всплывшие голоса, в которых чудилось нечто тревожное. Люди остановились за дверью, собираясь с духом войти. Чуть-чуть напрягшись, Золотинка увидела внутренним оком, что их трое… И раздался стук.
Золотинка не поднимала бессильно павшей на руки головы и не размыкала веки. Слованский жених и мессалонская невеста не понимали стука. Ему, должно быть, чудилось, что стучат по-мессалонски, ей — по-словански. Служанки не имели голоса, хотя и разумели стук на любом и из возможных языков. Настойчивый стук повторялся, и, наконец, человек открыл дверь.
— Княжич! — молвил он с несносной в этом царстве неопределенности прямотой. И, наверное, это почувствовал, потому что запнулся, следующие его слова звучали не столь решительно. — Государь, княжич Юлий. Как объяснить?.. Плохо дело, ваша милость. И не рад, что за таким делом послали. Государь, Новотор Шала послал меня, сегодня утром. Как вы изволили отбыть, так его и заколотило. Совсем плохо. Он хочет вас видеть. Идемте, княжич. — Видимо, он сопровождал свои призывы пояснительными телодвижениями. — Потом доиграете.
Ответом послышалось невнятное бухтение Нуты, которая, несмотря все старание, как видно, не поняла, что значит «заколотило», и вернулась к игрушкам. Отозвался и Юлий:
— Напрасны твои взволнованные речи, любезный! Если ты пришел сообщить, что разверзлась бездна и наш насад, увлеченный потоком, скоро туда последует, то и в этом случае ты не найдешь здесь никого, кто взялся бы разделить твои тревоги. Тревоги здесь принято оставлять за порогом.
— Новотор Шала, государь. Его заколотило.
— А если дело срочное, обратись к учителю Новотору. Мудрый учитель разберет несчастья и живо втолкует тебе, как мало они значат в этом мире.
— Как ему объяснить? — сказал тот же человек, обращаясь к кому-то из спутников.
— Мудрено, сударь, — откликнулся тот.
— В сущности, он не доверяет никому, кроме Новотора, — приглушенно заметил другой. — Только Новотор и способен был бы внушить княжичу, что дело не терпит отлагательства.
— Но не могу же я тащить его силой!
Люди примолкли. Золотинка открыла глаза, она лежала у ног беспокойно переминавшихся мужчин.
— Государь, учитель Новотор Шала… он послал меня… — Стриженный по-мужицки бородатый человек беспокойно шевелил пальцами, не зная, что такое ими изобразить, чтобы дошло. Это, верно, и был посланник Новотора. Двое других, в желто-зеленых нарядах великокняжеского дома, были, возможно, высокопоставленными лицами из здешней прислуги, они вдвоем взяли на себя смелость провести посланца к княжичу.
Золотинка поднялась.
— Сейчас, — сказала она несчастному посланнику и тот благодарно встрепенулся.
— Ведь по-словански не понимает, — прошептал он ей торопливо. — Ничегошеньки!
— По-мессалонски тоже! Человеческого языка он не понимает, — подтвердила Золотинка и ступила ближе к насаду, на палубе которого разыгрывался по придворному чину княжеский обед. Одним движением руки она смахнула все чинное общество за борт — и столы и сотрапезников.
Нута разинула ротик, нисколько даже не возмутившись, — просто от изумления. А Юлий — тот быстро глянул и опустил глаза, показывая, что останется безучастным, чтобы Золотинка не выкинула. Лишь скулы его заметно напряглись.
Честно говоря, Золотинка ожидала большего и остановилась, не зная громить ли дальше. Она сняла с престола игрушечного княжича и постучала ему в грудь, чтобы привлечь внимание, потом вздернула куклу вверх — что нужно, мол, отправляться в путь, на другой корабль. Восхищенный находкой, посланник подобрал другую куклу, которая должна была изображать больного.
— Новотор Шала! — громко, со внушением молвил он и начал почему-то куклу укачивать, как младенца, выразительно подвывая: — Ай-яя-яй! Ай-яя-яй! Плохо, плохо! Бедненький Новотор не дождется.
— Напрасно стараетесь, — молвил Юлий не без упрямства.
Золотинка опустила руки, и посланник потемнел, расстроенный этим легкомыслием.
— Ладно, — вздохнула Золотинка. — Если княжич выйдет из комнаты, вы сумеете увлечь его к учителю?
— Если выйдет?
— Ну, выбежит. Выскочит.
Посланник лишь только крякнул, не очень понимая, к чему барышня клонит. Но Золотинка не стала объяснять.
— Увы, ты этого заслужил. По совокупности, — сказала она Юлию со вздохом. А тот только и успел, что повернуться навстречу, как Золотинка заехала пощечину во весь размах.
Он вскочил… Но не мог же ответить тем же! Застыл, удушенный и обидой, и яростью.
— Мне кажется, ты и сам бы себе не простил, если бы не пошел к больному учителю, — сказала ему Золотинка мягко. И просто грустно. — Потом ты все поймешь. Теперь иди.
Прыснув бешеным полусловом, Юлий бросился к выходу, посланник опрометью — за ним.
Тут только очнулись служанки и бросились спасать хозяйку — Нута разевала рот, потрясенная до безгласия. Ее подхватили со всех сторон, заголосили, словно принцесса тонула; вломилась в комнату толстая женщина-толмач, в круто выгнутых бровях ее взметнулся вопрос.
— Что случилось? — молвила она, вытирая губы, кажется, они были в чем-то сладком.
— Дайте мне что-нибудь поесть, наконец, — устало сказала Золотинка.
Мамка спросила по-мессалонски, но Нута не отвечала, замкнувшись в своем недоумении; потом сердито высвободилась, служанки смолкли и виновато отошли в сторону, ограничившись несколькими словами.
И мамка, подумав, вынуждена была вернуться к Золотинке:
— Вы хотите персиков, принцесса? — спросила она так, словно это и была единственная причина переполоха.
— Я хочу есть.
Мамка, очень толстая и сытая женщина, не совсем все ж таки понимала.
— Вы не хотите персиков, принцесса?
— Хочу, — тяжко вздохнула Золотинка.

Прошла неделя и Золотинка отъелась. Но это было, разумеется, не главное событие недели. Каждый шаг Золотинки стал событием. Не только обед под сладостные уговоры скрипок, не только ужин в многоцветии затейливых фонарей, но и самый выход на палубу перед почтительно склонившимися придворными, всякий разговор, взгляд и ответный взгляд, рассеянный за спиной говор, земной поклон седого вельможи — все приобретало значение. Ошеломительно яркая обыденность сливалась в сплошное, сбивающее с толку сверкание, в котором трудно было различить частности. Так тесно, без зазора подступали друг к другу события, что по прошествии дней Золотинка не могла отличить один час и день от другого.
Все это время Юлий не показывался на насаде невесты и было объявлено, что легкое недомогание удерживает его на своем корабле. Тогда же распространился слух, что учитель Новотор Шала, единственный толмач наследника, посредник его с миром, при смерти. Это был именно слух, придавленный и негромкий, никем открыто не признанный и потому даже как бы неприличный. Легкое недомогание нисколько не противоречило правилам придворного обихода, чего нельзя было сказать о недомогании тяжелом, о болезни, которую хороший тон как будто не совсем признавал… но смерть… Смерть никак не вязалась с обычаями и установлениями благородного собрания, она пребывала где-то там, в том низком, убогом мире, где влачили свое существование серые работные люди. Известие «при смерти» прошелестело и развеялось, как не бывшее. А полученная Юлием оплеуха и вовсе не упоминалась среди имевших место событий.
Потому, может быть, Золотинка и краснела, когда вспоминала несчастное происшествие. То, что она испытывала было не раскаяние, тем более не страх последствий, а стыд. Стыд и ничего больше; доводы разума не имели тут никакого веса. И что бы ни происходило, с тайной саднящей болью она все время помнила, что Юлия нет. Трудно сказать, какое место в недомогании княжича имела полученная им пощечина, иногда Золотинке казалось, что решающее.
Но если Юлий отшатнулся и исчез, совсем иначе складывались Золотинкины отношения с Нутой.
Принцесса Нута, определенно, путалась в обычаях чужой страны и не могла определить для себя насколько основательны притязания Септы на высокородное право отвешивать пощечины чужим женихам. Она оставила этот вопрос без разрешения, хотя, наверное, не вовсе его забыла. Другое дело погром игрушечного насада, то была прямая обида и можно было ожидать, что погром оставит в игрушечной Нутиной душе глубокое впечатление. Скорее всего, так оно и произошло. Только впечатление это оказалось почему-то в пользу Золотинки.
Как ни странно, Нута искала общества Золотинки и, возражая по пустякам, исподволь попадала под ее влияние. Скоро Золотинка не без удивления обнаружила, что Нута держит ее за руку и невзначай, исподтишка, бросает на нее долгие, исполненные вопроса взгляды. Что-то такое происходит в замкнутой ее, холодной как будто душе из-за чего осторожно и боязливо, прячась иногда и отступая, раскрывается она Золотинке навстречу.
Уже на третий день после появления принцессы Септы Нута поднялась на палубу в таком ошеломительном платье, что повергла в немое благоговение все блистательное сообщество. Детское ее личико хранило бесстрастное выражение, когда она остановилась на первой ступеньке рундука перед престолом, давая себя оглядеть.
Нутовы портные распороли подол платья спереди и сзади по самый пах. Точь-в-точь как у Золотинки, когда она явилась сюда, растерзанная палачом. Благородные девицы и женщины с обеих сторон, мессалонской и слованской, притихли, изучая это смелое новшество. Мужчины не смели изучать его столь же пристально, но тоже не обходили подол вниманием.
На следующий день еще две мессалоночки появились в разрезанных до последней крайности платьях. После этого швы затрещали и у слованок. Прошло немного времени и, кажется, одна только Золотинка сохраняла среди этого поветрия верность старозаветным платьям без всяких значительных улучшений. Наряды же все ее были Нутины, мессалонские или вновь подаренные женихом, но перекроенные и удлиненные на Золотинку.
Утром, едва проснувшись, немытая и нечесаная, в одной рубашке, оставив свои роскошные покои, Нута молчаливо проскальзывала в маленькую комнатку Септы и ныряла к сестре в постель. За Нутой тянулись с полдюжины служанок с гребнями, тазами, кувшинами и шкатулками. Несли наряды, зеркальца, помады и притирания. И еще две девушки подгадывали случай, чтобы услужить Септе. Получалось невероятное столпотворение при том, что рядом пустовала просторная спальня Нуты.
Вчерашние шаровары и рубашка оставались в небрежении — одно, другое и третье. Разнообразие расцветок, тканей, отделки, покроя, всякого рода украшений, узорочья… платки, ширинки, кружева, пристяжные воротнички и сменные рукава, ленты, пояса, заколки в бесчисленных сочетаниях — все это скоро утомляло Золотинку, она уставала различать. Путалась и Нута, она возвращалась к однажды примеренным платьям и девушки принимались ворошить снятые и отвергнутые наряды.
— Ну а ты, ты что? — сердилась Нута, озабоченная, казалось, больше всего тем, чтобы одеть Септу. — Выберешь ты себе что-нибудь? Сколько можно?
Тогда Золотинка не долго думала. Невольно указывая на себя пальцем, кончик которого касался ключицы, она задумчиво оглядывала пестрые груды на полу и на кровати… Вот это и вот это! — пускала она палец по прямому назначению.
Это — было воздушное розовое платье, нижнее. Второе это было платье верхнее, тяжелое, твердое в складках, с разрезанными вдоль длинными откидными рукавами, в разрезе которых выглядывали розовые живые руки. Жесткий покрой отчетливо обозначал точеный Золотинкин стан, подол, расширяясь от бедер, стоял колоколом.
Все еще неодетая, Нута глядела в задумчивости. Словно не знала никогда у себя таких нарядов. Была ли это ревность?.. Не только. Скорее смутное удивление. И еще, чувствовала Золотинка, в трудной борьбе с ревностью удовольствие. Несколько дней хватило Золотинке, чтобы понять, что скрытная натура Нуты не исчерпывается простыми определениями.
— Владеешь ли ты искусством приятной и занимательной беседы? — с вызовом говорила Нута после заминки, которая ушла на то, чтобы справиться с завистливым побуждением.
— Нет, — отвечала Золотинка, отставив зеркало.
— Нет? В самом деле? — всплеснула ладоши Нута, искренне ужасаясь. — А я нарочно изучала искусство беседы. Меня учили лучшие ораторы Мессалоники.
— Мессалоника славится своими ораторами, — сказала Золотинка с ускользающим выражением.
Но Нута не уловила выражения, только смысл через посредство мамки-толмачки. Миролюбивое замечание Септы возбуждало в ней потребность в великодушии.
— Конечно… в твоем… в этом маленьком городке так трудно было найти хороших учителей… Но, может быть, ты изучала гармонию? — давала она Золотинке надежду.
— Что такое гармония?
— Гармония — это наука приводить в соответствие лад звучаний с приятной интонацией стихов.
— О нет! — поспешно отвечала Золотинка. — Не изучала.
— Что же тогда остается? — со сдержанным торжеством разводила руками Нута. — Какое изящное ремесло тебе за обычай? — (Так это звучало в устах переводчицы.) — Ты что же… осталось без воспитания? Потомок великих Санторинов… — говорила Нута, страдальчески сморщившись. — И ты не имела случая постигнуть искусство танца?
— Искусство? С искусством пожалуй туговато. Но вот сплясать — это другое дело. Если на палубе очертят круг и разложат яйца, я спляшу тебе между, ними, ни одного не раздавив. Насчет искусства — нет, не могу сказать, чтобы я училась танцам. Я их перенимала, где придется. Хорошенько набравшиеся моряки лихо отплясывают. Разве что совсем начинают чертить килем по грунту… но это уж ближе к ночи. Только причем тут гармония? Нестройный гул кабацкого барабана ожесточает незрелые души, Нута. Трудно привести в соответствие то, что не имеет правильного лада, с тем, что не имеет приятности.
— Что ты хочешь сказать? — Странно было видеть на гладеньком лице Нуты трудно наморщенный лобик. Вот она опять потеряла едва обретенную уверенность. Золотинка чувствовала, что без нужды нахамила.
— Я хочу сказать, Нута, — мягко говорила она, пока поднимались на палубу к накрытым столам, — что танцы моряков не отличаются правильным ладом, а песни их нельзя назвать приятными. Хотя я очень люблю и то и другое. Песни моряков тоскливые или, вернее сказать, пронзительные… задушевные… Бесшабашные. Кощунственные — какие хочешь, как угодно. Их можно по-разному называть, нельзя только применить к ним слово приятные. Единственное, что тут как раз не подходит. Бесшабашную или кощунственную песню я могу исполнить тебе хоть сейчас. Прежде, чем сядем завтракать.
Казалось, Нута обдумывала это предложение. Она частенько впадала в сомнение по самым удивительным, не стоящим того поводам.
— Нет, — мотнула она головой. — Не будем. Не нужно. Я не люблю кощунственных и… неприятных вещей. Жизнь коронованных особ, — продолжала она с недетской рассудительностью, — связана приличиями. А ведь приличия — чего тут спорить! — нередко заглушают бесшабашные движения души. И я особенно забочусь о том, чтобы всегда быть естественной. Любить неприятные вещи неестественно. Поэтому я люблю все приятное и красивое. Всю жизнь я окружена красивым и приятным, — она повела рукой, обнимая гармоническим жестом все, что охватывал глаз.
Глаз охватывал ярко-синий с меховой опушкой кафтан согнувшегося в поклоне кравчего, усыпанный жемчугом сложно закрученный тюрбан на голове дамы, бессчетные россыпи самоцветов, роскошь бархата, парчи и шелка… глаз охватывал сумятицу вздутых ветром знамен, резную корму идущего вперед насада, на котором Юлий… и стройно взлетающие весла в блеске алмазных капель… глаз охватывал плодородные берега, уютно сбежавшиеся соломенные крыши, чистеньких коров и белых барашков на изумрудно-зеленых, словно покрашенных лугах… праздничный народ, что усыпал крутой яр под деревней, крапчатую черту векового леса на низменной стороне реки и призрачные очертания гор по другую сторону. Сопровождая ход судов, бежали по отмели хорошенькие белобрысые детки.
— Я люблю все приятное и красивое! — повторила Нута.
— Я тоже, — сказала принцесса Септа, ибо это была правда. Хотя и не вся правда.
Нута оставалась одна, Нута, как она есть. А принцесса Септа раздваивалась, она помнила еще Золотинку.
Неделю назад, или сколько? полторы, думала Септа, невообразимо далек был от меня этот раззолоченный корабль, полная чаша придворных и челяди. Так далеко пребывал этот раззолоченный мир, что расстояние до него невозможно было преодолеть потраченными на дорогу годами. И вот я здесь в мгновение ока, и прошлое словно обрезало. И вот под упоительные наигрыши скрипок, труб и барабанов я повела хороводом великокняжеский двор. И вот благородные дамы одурело режут себе платья, чтобы повторить позор, котором наградил меня палач. А обиженный мною наследник надулся и не показывается на глаза… А принцесса Нута, завтрашняя великая княгиня, оказалась моя сестра. И я оказалась не я, и все самое невозможное случилось…
— Ну и что? — думала Золотинка. — Ну и что? — возражала она с обычной своей вредностью и пожимала плечами. — Что с того?
— А ничего! — отвечала Септа. — Тебя не спрашивают и не лезь! Сгинь! Пропади! И не порти мне праздника. Моя мать принцесса, а отец — принц! Вот!
Перед этим уничтожающим доводом Золотинка тушевалась и исчезала.
Каждый день и час был заполнен праздником, яркие краски, бесконечно мешаясь, сливались в сплошную золотую пелену. Чувство времени притупилось. Септа перестала ощущать его как нечто упругое, что имеет сопротивление. Упоительный день ускользал в беспамятстве и Септа не находила случая даже удивиться. Удивиться тому, откуда взялась в ней эта страсть к развлечениям. Потребность по три раза на день менять наряды. Где пряталась до сих пор неутолимая жажда впитывать в себя малейшие токи лести? Как поместилось в любящей и отзывчивой душе удовольствие постоянно удовлетворяемого и все более разгорающегося тщеславия?
В мгновения трезвости Септа ловила себя на том, что становится несносной и своевольной, еще немного и она будет помыкать служанками, безропотными и славными девушками. Однажды она сообразила с запоздалым стыдом, что прикрикнула на сбившуюся с ногу девчушку.
Сомнения появлялись, но времени не оставалось и на сомнения. Ни на что. Септа совсем не чувствовала времени, и, может быть, поэтому его не хватало даже на развлечения. Несколько часов в день уходило на наряды, несколько часов занимали долгие с переменами блюд и с музыкой застолья. И каждый день являлась необходимость встречаться с народом — Септа обнаружила, что в стране много городов. Пожалуй, их было слишком много. Каждый день она узнавала о каком-нибудь новом, более или менее значительном городе с населением в пять, десять и даже пятнадцать тысяч жителей, названия которого, однако, не задерживалось в памяти. Названия были какие-то стертые, и пять, десять или пятнадцать тысяч человек тоже были все одинаковые, безликие. Они не могли придумать ничего иного, кроме того, что уже придумали другие пять, десять или пятнадцать тысяч человек ниже по реке. Те же ковры и сукна, вывешенные на зубцах городских стен. Те же знамена. Те же волынки, барабаны и колокольчики. Тот же луг и та же толпа на нем. Тот же городской голова с той же речью. Та же давка вокруг выставленных на лугу столов со снедью. Та же истолченная ногами пыль.
И Септа почти не вспоминала о Рукосиле. Не возможно было забыть о нем вовсе, но Септа удерживала Рукосила на задворках памяти, откладывая на потом мысль обо всем том гнетущем, смутном, не определившемся, что связано было с именем этого человека. Раз или два, приметив конюшего среди придворных, Септа пряталась внизу, выжидая, когда он покинет насад — у Рукосила был и свой корабль. Но не могло же это тянуться вечно — они столкнулись лицом к лицу.
Это случилось на лугу возле небольшого, не имеющего каменной стены городка под названием Шестая Падь. Собравшиеся со всей округи крестьяне в белых расшитых свитках, городские парни и девушки, взявшись парами, ходили «ручейком» под однообразные завывания волынок. Принцесса Нута и приезжая знать наблюдали праздник с особо устроенного помоста. А Золотинка, которая не выносила бездействия, вмешалась в танцующую толпу, увлекая за собой небольшой табун молодых дворян, и тотчас же разрушила чинный порядок невообразимо растянувшегося «ручейка». Она велела всем стать в цепь, девушки между парнями, взявшись за руки.
Приготовились музыканты: волынки, четыре скрипки, погремушки и двойной барабан. Двойной барабан висел за спиной у мальчугана, которому была уготовлена участь подставки. Малыш, однако, не был в обиде, он добродушно улыбался, тогда как барабанщик стал позади него с выражением величайшей строгости на лице и принял палочки на изготовку. Казалось, сейчас в припадке вдохновенного неистовства шарахнет он мелкой дробью малыша по головке.
Ждали только знака.
Возглавив растянутую едва ли уже не на полверсты цепь, Септа держала через надушенный платок какого-то городского молодца, а свободную руку уставила в бок и посмотрела на музыкантов.
Они ответили ей преданными и влюбленными взглядами. Они ждали только ее. Они готовы были повиноваться, что бы она ни учудила. Они готовы были на всё! Свободно распустив пясть, Золотинка вскинула руку — музыканты впились глазами и… Отмахнула — грянули!
Золотинка подпрыгнула, сгибая ногу в колене, подпрыгнула и в согласии с наигрышем понеслась скачками. Десятки, сотни, если не тысячи людей, которых она увлекала за собой, извивались прихотливой цепью, повторяя каждый ее взбрык. От соразмерного топанья и притопыванья застонала земля.
Не зная удержу, Золотинка все наддавала и наддавала — перекрученная змея, стремившаяся вслед за ней, не выдерживала напряжений. Сколько танцоры не цеплялись друг за друга, руки обрывались, змея распадалась на обрывки, текущие сами по себе, — а Золотинке и горя мало, она не оглядывалась на отставших и мчалась прытким галопом.
Вот тогда-то внезапным чертом выскочил Рукосил. Осклабившись на скаку, конюший подстроился к галопу, схватил Золотинку за руку и повел еще шибче!
— Ага, попалась! — кричал он, обратив к ней горящее лицо с возбужденно скачущими усами.
Так что Золотинка выпустила мчавшегося за ней юношу, и тотчас с визгом и хохотом рассыпалась вся змея. Только Рукосил с Золотинкой неслись, не сбавляя прыти, под недоумевающие звуки волынок и удивление скрипок. В полный конский мах вылетели они из рассеянной толпы и перешли на шаг, когда оставили позади праздник.
Рукосил не отпускал девушку, они удалялись в сторону буковой рощи, и никто уж не смел за ними следовать, хотя несколько молодых людей и провожали пару долгими взглядами.
Грудь вздымалась, Золотинка дышала, раздувая ноздри, а сердце стучало поспешно и трудно, хотя прямая надобность в этом, казалось бы, миновала.
— Ну и как? — загадочно молвил Рукосил нисколько не сбитым голосом. Жестяные усы его и острая борода мало пострадали от прыжков и подскоков, завитые кудри без особого беспорядка лежали на плоском, высоко поднятом воротнике, как всегда безупречно белом.
— Я очень благодарна вам, сударь, за все, что вы для меня сделали, — нашлась Золотинка, несмотря на изрядную сумятицу в мыслях.
— Разумеется, разумеется, — насмешливо ухмыльнулся конюший.
Раскрасневшаяся от возбуждения Золотинка и вовсе зарделась — до корней волос.
— Ты прелестно выглядишь, — отметил он, спускаясь взглядом к россыпям золотого шелка на бедрах девушки.
Золотинка не поднимала глаз, ноздри ее раздувались.
— А это? — Он тронул широкий, в три пальца браслет, сплошь, без малейших зазоров усыпанный мелкими, как сколки света, алмазами. Подвинул браслет выше, поближе к локтю… и еще подвинул, не меняя застылой улыбки на лице… туже — пока не стиснул руку жестоким обручем.
Золотинка не поднимала глаза и только перестала дышать.
Тогда со снисходительной улыбкой он сдернул браслет к запястью — под локтем остался красный след.
— У тебя прямые плечи, — сказал он между тем с выражением задушевной задумчивости. — Это нужно скрывать большим вырезом на груди… А перехват хорош… Да и плечи, чего хулить, есть тут свое очарование. С таким-то изумительным станом… — Теперь он отстранился, разглядывая девушку, и говорил неторопливо, со вкусом, словно медлительно ее раздевал. — Изменчивый рот и много чего умеющие сказать глаза… Очарование не сознающей себя жизни и сверх того… что-то и сверх того… Что-то такое, что притягивает и завораживает мужское сердце, заставляет его сжиматься в истоме.
Он кивнул назад, в сторону праздничного столпотворения. Поближе, шагах в пятидесяти или ста маялось несколько молодых людей, не терявших надежду, что Золотинка возвратиться.
— Ну, и что ты собираешься с этим делать?
— С чем, сударь?
— Как ты собираешься распорядиться красотой?
— А как нужно?
— С умом.
Сказал, словно обруч замкнул на сердце.
— Кстати, как тебе нравится Юлий?
— Он наследник престола, — уклонилась от ответа Золотинка.
— Пройдемся, — сказал Рукосил, предложив ей раскрытую вверх ладонь.
Золотинка вложила свою дрогнувшую руку и он прихватил ее, как птичку, — мягко, но надежно, чтобы не выпорхнула. Случайные трепыхания беспомощной птички, казалось, доставляли Рукосилу насмешливое удовольствие, иногда он придавливал ее и поглядывал искоса, как останавливается Золотинкин взгляд. Неспешный шагом они вступили под полог высокого леса, где вилась набитая темная тропа. Изнемогали, задыхаясь и пропадая, далекие голоса волынок.
— Дрянь мальчишка, — сказал Рукосил после молчания. — Дрянцо.
— Я не согласна, — отозвалась Золотинка, не пытаясь делать вид, будто не понимает о чем речь.
— Не сладко придется ближним людям, когда он воцарится.
— Мне кажется, вы не правы, он много страдал и много понял. Разве ему сладко? Трудно представить себе одиночество более утомительное.
— Что такое одиночество? Род придури. Недаром кручину и беснование, два основных душевных недуга, лечат голодом, плетьми и цепями. Заболевания как будто разные, а лечение одно.
— Неправда, — возразила Золотинка. — И стыдно вам так говорить. Вы читали Салюстия и Абу Усаму.
Он неопределенно хмыкнул.
— А мальчишка пакость. Дрянцо. Вот бы на цепь и голодом — мигом бы оклемался.
— Там туго сжатая пружина, — горячилась Золотинка, не понимая, что нужно Рукосилу, всерьез он это все говорит или только ее испытывает. Нарочно вызывает на откровенность. Как бы там ни было, она не стереглась и не умела стеречься. — Пружина, до последней крайности сжатая, — повторила она.
— Когда пружину пережимают, она ломается. Там весь механизм пришел в негодность и нуждается в переборке.
— Нет, — тряхнула головой Золотинка, — не сломана.
— Да, конечно, у тебя был случай убедиться, когда ты съездила его по сусалам.
Золотинка не вздрогнула: разумеется, Рукосил должен был знать и это.
— Некрасиво это вышло. Жалею, что так… так получилось.
— Напрасно. Ржавые механизмы полезно встряхивать.
Золотинка ничего не сказала. Было неловко идти, оттого, что конюший не выпускал руки. Тропа понемногу поднималась среди редкого подлеска. Перелетая в просветах неба, вороны сопровождали их путь раздражительным и нетерпеливым карканьем.
— Теперь, — молвил Рукосил, поглядывая на Золотинку, — он часто это делал, — теперь Юлий возненавидит тебя. Или полюбит. Ты что выбираешь?
— Что-нибудь третье.
— Нельзя. Совершенно исключено. Либо то, либо другое. Либо одно — люто, либо другое — до умопомрачения.
Золотинка молчала.
Рукосил остановился и перенял руку, обнявши запястье так, чтобы осязать жилы. Тронул девушку за подбородок и заставил поднять голову. В глазах его обозначилась неподвижность, жуткая неподвижность упрямой, томительной силы.
— Я хочу, — внятно сказал он, — чтобы ты стала любовницей наследника.
Золотинка задохнулась, как от пощечины.
А Рукосил, накрыв пальцами быстро бьющиеся жилы, исследовал смятение сердца.
— Это расплата? — насильно улыбнувшись, сказала Золотинка.
— Именно так. И потом иного выхода у тебя просто нет. Куда ты денешься? Ты и так уже все там перевернула. И если будешь прислушиваться к моим советам, то придет время, завладеешь им окончательно. Как вещью. В изматывающей борьбе между вами падет тот, кто полюбит. Кто полюбит — тот обречен. За тебя я спокоен.
— Почему? — Голос ее несомненно дрогнул, это нельзя было скрыть.
— Потому что я предупредил тебя. Потому что я буду стоять за твоей спиной. Потому что я буду нашептывать тебе на ухо. Потому что я разложу для тебя каждое душевное движение Юлия на составные части, я покажу тебе из какой дешевой дряни состоит это движение. И когда мы удалим все летучее, все преходящее, напускное, останется на дне мертвая голова. Знаешь, что такое в алхимии мертвая голова?
— Да.
— Мертвая голова — это пригар, то, что остается на дне тигля после выпаривания, накаливания, возгонки — после всех воздействий, которым мы подвергнем душу Юлия. Так это называется — мертвая голова. Это то, что никак уже нельзя пустить в дело.
— Как бы я хотела вернуться домой… — молвила Золотинка, помолчав.
— У тебя нет дома, — пожал он плечами. — Ты не укроешься от меня. Нигде.
Золотинка опять примолкла, но не могла унять сердца, оно выдавало ее с головой.
— Нет, я не буду губить Юлия.
— Губить? — хмыкнул Рукосил. — Кто произнес это слово?.. Сердечко-то наше колотится: мы не хотим губить Юлия своей любовью. Своей демонической любовью. Мы боимся самих себя, вот мы какие… Ты уверена, что можешь сгубить Юлия?
— Да, — сказала Золотинка, хотя мгновение назад и никогда прежде эта дикая мысль не всходила ей в голову. Что толку было притворяться? Беззастенчивый разговор лишил ее надежды на самообман.
Рукосил же удерживал запястье. Другой рукой он похлопывал Золотинкину ладонь, как бы умеряя страсти… На безымянном пальце его Золотинка узнала перстень с белым прозрачным камнем необычайных размеров. Камень попадался ей на глаза и прежде, теперь она это вспомнила. То матовый, то прозрачный, а то багровый овал или многогранник в окружении растительности из витого золота занимал весь сустав пальца; зеркальные грани мерцали исчезающими оттенками, дробились в неуловимой игре света — они ломались на новые грани и смещались, грань заходила за грань, исчезала… начинала лучиться новая, постепенно распространяясь. Невозможно было уловить, что именно происходит, каково значение и смысл этой холодной игры, невозможно было задержать мысль…
Усилием воли Золотинка вскинулась, чтобы стряхнуть одурь.
Несомненно, это был волшебный камень.
Она подняла глаза и с удивлением обнаружила, что у Рукосила, несмотря на пышные кудри по сторонам холеного, но несколько помятого все-таки лица порядочные залысины с редеющими волосами возле них. Она видела все, вопреки наваждению… и Рукосил, как кажется, это почувствовал.
— Сударь, давайте вернемся, — сказала она, оглядываясь на темную тропу.
— Что ж, на первое раз достаточно, — сухо согласился он, и добавил совсем уж без всякой необходимости, довеском, ухитрившись вложить множество ускользающих оттенков в одно слово: — При-инцесса.
Они вернулись в молчании, и он не удерживал руки.
Не зная, как излить чувства, Золотинка бросилась целовать Нуту. Вдруг, без причины, глаза ее наполнялись слезами, она обнимала Нуту и ласкала с неистовой, одуряющей нежностью.
При всяком удобном случае она заводила разговор о скором прибытии в столицу и о венчании — словно бы как могла торопила Нуту, побуждала ее не спать и держаться за Юлия крепко-крепко. Принцесса Нута не понимала этого нетерпения. Она не стремилась к чему-то большему сверх того, что приносило естественное течение дней. Несколько раз в уединенный и тихий час, забравшись в постель сестры, Золотинка ловко наводила беседу на очевидные достоинства Нутиного жениха… И не то, чтобы Нута не испытывала к предмету совсем никакого влечения — напротив, она любила Юлия сколько положено было в положении невесты и, может быть, даже больше, — но, однако, ей не хватало слов, не хватало понятий и воображения, чтобы долго обсуждать один и тот же предмет. Казалось, предмет этот был слишком ясен для Нуты. И на свою беду она не могла понять того затаенного, порочного удовольствия, которое получала Золотинка, перебирая имя Юлия во всех падежах. Нута уставала и неизбежно сворачивала к скачущему, никчемному разговору ни о чем.
Неужто ж Юлий и в самом деле обо мне думает? Сейчас думает? — замирала вдруг Золотинка, откинувшись на подушку.
Принцесса щебетала свое. Тяжеловесная мамка с повязанным на уши шарфом, взгромоздившись на устойчивый треугольный табурет, бесцветным голосом воспроизводила по-словански Нутины вздохи и ахи.
Пытаясь отогнать негожие мысли, Золотинка добросовестно вслушивалась, но надоедливый вздор усыплял ее. Сказывалась давняя привычка рано ложиться, крепко спать и рано вставать. Золотинка спала, и мамка отлично это видела, но еще с четверть часа, перевирая и сокращая по своему разумению все сказанное, вещала в пустоту Нутины речи.

Наконец, затянувшееся недомогание наследника утратило всякое правдоподобие, и было объявлено, что княжич прибудет на корабль невесты к началу стрелкового состязания.
Вскоре после утренней трапезы — дело между тем близилось к обеду — на левой оконечности кормы сразу у лестничного спуска установили короткий шест с деревянным петухом. Доставили луки, большие тисовые, хорошо Золотинке знакомые, и малые, но тяжелые, сложно изогнутые составные луки, набранные из роговых пластин и оленьих жил. Дворяне Юлия разобрали тисовые, а дворяне принцессы — роговые. Золотинка нашла случай попробовать чужеземный роговой лук, но и с предельной натугой не смогла натянуть его на полный вылет стрелы, непривычно маленькой. Простой тисовый лук лучше ложился в руку, потому что усилие — тоже огромное — раскладывалось здесь на стрелу, которая была почти вдвое длиннее. Как раз такой лук и был у них на «Трех рюмках».
Одетый с головы до ног в красное, прибыл Юлий. В повадке его сказывалось подчеркнутое достоинство, которое позволяет удалить окружающих на точно отмеренное расстояние. Напрасно, приглядываясь исподтишка, Золотинка пыталась уловить в лице Юлия следы нравственных страданий… С чего это она вообще вообразила, что таковые будут? Она не сумела уловить даже взгляда.
Вместе с княжичем прибыл пожелтелый, с запавшими глазами Новотор Шала. Ухватки Юлия разительно менялись, когда он обращался к больному старику, в них появлялась не только почтительность, но нечто большее — нежность. Именно нежность, видела Золотинка с удивлением.
Юлий стрелял последним среди слован. Он подошел к рубежу, положил на тетиву стрелу и постоял, глядя под ноги. От цели отделяли его только двадцать шагов, но и цель была маленькая, немногим больше кулака. К тому же насад не оставался совсем незыблемым на частой речной волне. Из возмужалых, опытных стрелков в первом же коне срезалась добрая половина… Стоял Юлий недолго, не так долго, чтобы лишиться уверенности, вдруг собравшись, он вскинул тяжелый лук, сильным толчком выбрасывая его от себя на всю руку — мгновение замер — стрела, сорвавшись, сверкнула. Звон тетивы, свист и гулкий стук тупого удара слились в один сложный звук.
Золотинка перевела дух.
— Прекрасный выстрел, государь! — раздались голоса.
Пусто оглянувшись — лишь Золотинку задев взглядом, и она ничтожную эту заминку не пропустила — Юлий отошел в сторону, ко всему безучастный.
Пока меняли петушка, на рубеж стал последний стрелок из свиты Нуты. Хотя никакого общего счета между тисовыми луками и роговыми заведено не было, стало каким-то образом очевидно, что промах Амадео, как звали замыкавшего кон стрелка, уничтожил бы впечатление от всего, что достигли до сих пор мессалонские лучники. Как если все соревнование свелось теперь к личному соперничеству Юлия и Амадео.
Его звали Амадео. Септа запомнила непривычное имя, хотя множество других, похожих, пропустила мимо ушей. В ограниченном кругу обитателей насада человек, выпадающий из узора установленных отношений, может привлечь внимание, собственно говоря, даже и неприметностью. В натуре Амадео угадывалась уравновешенность, которая Септу как будто бы задевала. Уравновешенность сродни равнодушию, а Септа, когда выказывали ей равнодушие, воспринимала такую невежливость как загадку природу. Или признак крайней, блеклой и скучной ограниченности.
Выстрел Амадео Септа ожидала без волнения — она знала, что попадет. Если стреляет, то попадет. И в самом деле, он поднял лук, не особенно приготовляясь, без ожесточения в лице прицелился — и всадил стрелу по назначению. Посмотрел вокруг, бессознательно ожидая похвалы, а когда похвалы не услышал — выстрел его не вызвал того болезненного напряжения, что выстрел Юлия, — отошел в сторону, спокойно приняв к сведению, что похвалы не будет.
К третьему кону роговых луков осталось пятеро, а тисовых — трое, Амадео и Юлий удержались. Значение каждой попытки непомерно выросло и от этого произошло нечто вроде замешательства. Распорядитель, одетый в цвета великокняжеского дома мальчик, разгоряченный ответственностью, расшаркивался там и тут, как подстегнутый кнутом кубарь.
— Не изволите ли начать, сударь? — говорил он, снимая в поклоне шапку.
— Как только это будет угодно моему высокородному сопернику, — отвечал стрелок.
Слегка придерживая на голове шапку — чтобы тотчас же сдернуть — распорядитель делал два шага в сторону. Тут его немедленно отбивали обратно, и тот же слованский лучник, спрошенный повторно, в изысканных выражениях отказывался указывать и отсылал мальчика к противнику. Эта галантная неразбериха доставляла мальчишке подлинное наслаждение — ликующий голосок выдавал его с головой. И вот — миг торжества! — пришла надобность обратиться к княжичу.
— Стреляйте, Мамлей! — сухо велел Юлий, имея в виду того лучника, с которого началось состязание в учтивости.
Увертливые повадки молодого человека отразились, кажется, и в чертах лица. Овальная, похожая на дыню голова его не имела ничего чересчур определенного, ничего такого, обо что можно было бы зацепиться: покатый лоб, сглаженный подбородок, соответствующим образом приспособленный нос и поверх всего крошечная шапочка на макушке. Мамлей поклоном выразил готовность повиноваться и стал на рубеж. Однако, приподняв полунатянутый лук, он пожаловался в сторону, что болят глаза. Немного погодя он добавил, что дрожат руки. И объявил среди взыскующей тишины, что не станет участвовать в соревновании и потому почтительно отдает и перепоручает свой выстрел княжичу Юлию, который «восхитил нас сегодня бесподобной стрельбой».
Замысел Мамлея открылся наконец во всей не оцененной прежде прелести, раздались одобрительные возгласы и плескание девичьих ладоней.
Новотор Шала тихим шелестящим голосом пересказывал Юлию эти кривляния.
— Стреляйте, Мамлей! — прикрикнул Юлий, поморщившись.
Мамлей покорно склонился и натянул лук. Хотел он попасть или нет — стрела его взвилась в воздух и бесследно свистнула, затерявшись в просторе.
Юлий притопнул, но сдержался, не зная был ли это случайный промах или подставка. Захваченные изящной игрой, придворные не понимали княжича, токовали свое, не замечая сведенных бровей, несчастного выражения в застылом, бесстрастном лишь по видимости лице. Выступивший далее стрелок с роговым луком пожаловался через переводчика на зубную боль и по этой основательной причине пустил стрелу на аршин мимо цели. Болезни множились: колотье в боку, дрожание поджилок, расслабленность членов и резь в кишках считались основательной причиной, чтобы промазать. За исчерпанием более убедительных болезней в ход пошли уже и не столь явные — общее рассеянное свербение неопределенной природы или, как было объявлено, изъязвленная душа. И вот остались опять лишь двое соперников: Амадео и Юлий.
Принимая лук, Амадео пожала плечами:
— Несчастье мое в том, — сказал он без толмача и довольно чисто, — что у меня ничего не болит. — Послышался смех. — Трудно вообразить более здорового человека. И тем обиднее будет, если промахнусь.
Он стал к рубежу среди веселого шума и рукоплесканий, не дожидаясь, пока зрители утихнут, почти не целясь, пустил стрелу — она шаркнула и потерялась в сиянии реки и неба.
— Попал! — вскричал Юлий.
— Промазал! — сокрушенно махнул рукой Амадео.
Золотинка слышала особенный шаркающий звук, как если бы стрела задела петушка, совершенно отчетливо. Так что, скорее всего, правы были и тот и другой.
— Хорошо! — сказал Юлий, вполне овладев собой. — Если вы промазали нарочно, то стыдно будет вам, а не мне.
Так же небрежно, не целясь, но с ожесточением в лице он резко вскинул лук — с гулким, повреждающим слух стуком стрела начисто сшибла петушка. В первое мгновение это показалось недоразумением — немыслимо было поразить цель с такой небрежностью. Потом вознесся восторженный гомон.
Возбужденная не меньше других, поднялась Нута. Двойной престол ее сдвинули и развернули к корме, чтобы можно было наблюдать состязание. Она держала венец — победителю.
— Подождите! — хмурился Юлий, подняв руку. И так стоял, пока не заставил себя слушать. — Подождите. Я не признаю такой победы.
— Вы признаете поражение? — осведомился Рукосил, стоявший ближе к престолу.
Высокомерный взгляд его, скользнув по лицам, ничтожным только мгновением зацепил Золотинку, но она поняла — это было продолжение того же совсем не оставленного и не забытого спора. Глянул и Юлий, едва только Новотор перевел ему язвительное замечание конюшего, — сами того не сознавая, Юлий и Рукосил как будто бы обращались к Золотинке, имея ее свидетелем, призывая ее слышать и видеть.
— Ни поражения, ни победы! — заявил Юлий. — Но если есть среди вас истинный боец, твердая рука и верный глаз, который не поступится честью, я готов вступить с ним в соревнование до первого промаха.
— Это я. Я тот боец! — обронил Рукосил, выступая вперед. Он был одет в белое с ног до головы без единого пятнышка и упрека. — Я не могу не принять вызов, который заключает предположение, что здесь, в благородном собрании, нет людей чести. Я выступаю за честь знати и дворянства.
Послышался ропот одобрения. И тут Золотинка почувствовала, что Юлий обречен. Против такого соперника ему не постоять. Это урок, который нарочно дает ей Рукосил, потому что… потому что… Почему, она не могла еще до конца понять, да и не время было разбираться.
И совсем неожиданно раздался голосок Нуты. Сгоряча она говорила по-словански и хотя безбожно коверкала слова, все поняли:
— Я закрывать состязание. Хватит. Победители два. Два будет победители. Княжич Юлий и мой воевода Амадео. Я награждаю оба. — Прохваченный возбуждением голосок изменил Нуте и она обратилась к сестре с новой, жалобной интонацией уже по-мессалонски: — Ведь правда же, Септа, скажи! Верно? Победителей будет двое. Хватит состязаний. Не хочу, чтобы они попадали.
Удивленная и еще больше тронутая этим живым чувством, Золотинка не сразу заговорила.
— Ах нет, моя милая принцесса, — сказала она с виноватой усмешкой. — Двух победителей, что поделаешь, не бывает.
Юлий бесстрастно кивнул, он и думать не думал отказываться от соперничества. Только глянул на Золотинку искоса — без выражения, отчужденно. А Рукосил наградил ее насмешливым, даже глумливым взглядом.
— Какое наказание вы назначите проигравшему, принцесса Септа? — обратился он к ней, словно не замечая растерянной, позабытой уж всеми Нуты.
Золотинка озлилось. Так ясно читалась в нескольких этих словах неколебимая уверенность в победе и в посрамлении противника, что она потеряла голову, забывши благоразумие и умеренность.
— Проигравший станет на колени.
Понятливо ухмыльнувшись, Рукосил кивнул.
— Поцелует руку соперника! — продолжала Золотинка звенящим голосом. Брови конюшего приподнялись в насмешливом удивлении и он опять кивнул — удовлетворенно. — А потом в немногих, но убедительных выражениях объявит присутствующим достоинства победителя.
— Суровое наказание, но поучительное, — согласился Рукосил, оглядывая напряженно внимавшее общество.
Юлий не возражал, условия были приняты и решили стрелять.
Первоначальная злость Юлия, так много ему помогавшая, теперь как будто рассеялась. Может быть, по трезвом размышлении ставка казалась ему слишком высока. Все он не мог сосредоточиться. Метил-метил и опустил лук. Потом отер пот и выдохнул. Выстрелил — и попал. Но как-то совсем безрадостно, без веры попал, сам себе удивившись.
Стиснув руки, Золотинка чувствовала, что это дурной знак.
Рукосил стал и легко выстрелил — стрела звонко тюкнула петушка. Снова вышел к рубежу Юлий. В душе его мерцало что-то неуверенное и Золотинка поняла, что промажет, еще прежде выстрела. Затаив дыхание с предощущением беды, она ждала…
Промазал!
Ошеломленный, стоял он еще несколько мгновений с луком в руках… И тихо отошел прочь.
Осталась ничтожная надежда, что промахнется и Рукосил. Такая ничтожная, что Золотинка, страдая душевной болью, не имела сил смотреть. Она отвернулась. Потом поглядела, как безупречный в белых одеждах Рукосил лениво вложил стрелу…
Зная, что Рукосил попадет, мало интересуясь выстрелом, она глядела в лицо, словно хотела проникнуть в тайну этого неуязвимого человек. Она не спускала взгляд, подмечая малейшие колебания задиристых острых усов, она следила за руками и вдруг… когда звякнула тетива и стрела попала (наверное же, попала!) Золотинка заметила, что перстень на левой руке конюшего сверкнул желтым.
Пораженная, Золотинка взвела глаза к солнцу, глянула, где тень, — может статься, это был безобидный отсвет? В противном случае такая подлость, что трудно поверить.
Общество одобрительно гудело, а Золотинка, ни на что уже не обращая внимания, следила за перстнем и за рукой. Конюший вкладывал в лук новую стрелу.
Раз! — сверкнуло желтым и одновременно на пределе постижения Золотинка уловила, что стрела в мгновенном полете уклонилась в сторону, забирая в грудь петушка.
Рукосил управлял полетом стрелы.
Он мошенничал!
Всю мощь своего волшебства Рукосил выставил против мальчишки, не только не имевшего волшебного камня, но едва ли даже хорошенько понимавшего обыкновенное, основанное на духовных упражнениях чародейство!
Хор восторженных похвал не смолкал, и все поминали честь.
Рукосил выстрелил еще три раза. Без промаха. И каждый раз как улика на левой руке посверкивало желтым. Отклонение стрелы, правда, невозможно было уловить, потому что Рукосил и лучник-то был незаурядный. Он мог бы одолеть Юлия, пожалуй, и без волшебства. Но, видно, не допускал мысли о случайностях победы. Он ставил железный заслон всякой возможности поражения. Он был из породы победителей.
Золотинка тяжело дышала.
Юлий ожидал у борта, бледный, с застывшей улыбкой наблюдая торжество соперника.
Нута медленно опустилась на престол и стиснула руки, сгибая проволочный венец.
— На всякого победителя, — заметил Рукосил, возвращая лук дворянину, — найдется новый, еще более удачливый и ловкий. Так что не следует испытывать судьбу, никому не советую. Если уж послала она тебе удачу, держи ее крепко и не хорохорься. Впрочем, — надменно усмехнулся он, — я и сам, наверное, не благоразумнее других и не могу избежать соблазна испытать свое счастье на прочность. Что поделаешь. Так что… — он оглядел собрание, — я обращаюсь ко всем, кто меня слышит. Если найдется среди вас истинный боец, твердая рука, кто примет вызов… — говорил он передразнивая Юлия.
— Я принимаю! — сдержанно выкрикнула Золотинка.
Тишина настала такая, словно Золотинка сказала нечто стыдное. Больше всех опешил сам Рукосил. Первый раз открытым взглядом, забывшись, смотрел на раскрасневшуюся с поднятой головой девушку Юлий.
— Но, принцесса, — молвил наконец Рукосил, возвращаясь к снисходительным ухваткам, — простите, я не могу вступить с вами в настоящую честную борьбу!
Вот именно, подлец и мошенник! — подумала Золотинка. И сказала:
— Раз так, признавайте поражение и становитесь на колени.
Рукосил потемнел. Он понял ловушку и до всех дошло, что Золотинка заслонила собой Юлия. Чем бы ни кончилось столкновение между конюшим и принцессой Септой, Юлий так или иначе оставался в стороне, он не был уже последним участником состязаний.
Понял это и Юлий, что-то пытался возражать, но Золотинка лишь отмахнулась. Вызов Рукосила ко всем, кто его слышит, давал ей право распорядиться собой. Она уж сделала шаг и не оглядывалась.
Рукосил все еще колебался, полагая, что может выбирать любой удобный ему исход. Но и у Рукосила не было никакого выбора, о чем он еще не знал.
— Ладно! — он прищурился. — Становитесь к рубежу, принцесса. Если вы когда-нибудь держали в руках боевой лук…
— Держала! — заверила его Золотинка столь звонко, с таким ослепительным нахальством, что Рукосил на мгновение смешался, заподозрив неладное.
— Я позволю вам на каждый мой выстрел три, считая три за один. Достаточно будет одного попадания…
— Если уж я тут слабейшая сторона, — резко возразила Золотинка, — то я сама и поставлю условия.
Рукосил опять сбился.
— Извольте. Извольте! Как вам угодно. Я заранее все принимаю.
— Тогда вот что, — продолжала Золотинка, сбавив напор, словно заколебавшись. — Тогда вот что… ну, дайте лук что ли…
Ей сунули первый, что пришлось, — роговой. Она попробовала его натянуть, неловко оттягивая на себя тетиву, и с некоторым смущением оглянулась:
— Другой есть?
Кто-то, не удержавшись, фыркнул. Рукосил не позволил себе ничего, кроме самой короткой усмешки. Щекам Юлия вернулись краски, слишком жгучие, пожалуй, — он горел.
— Не знаю… ладно, — пробормотала Золотинка, оглядываясь, кому возвратить лук. Потом с нарочитой застенчивостью подобрала подол и начала подтыкать его за наборный пояс вокруг бедер. Когда она окончательно задрала платье, заткнувши его пышными неровными складками, ноги обнажились выше колен до самых подвязок. Лица девиц окаменели, тогда как стрелки, напротив, переменились в лице. Не избежал общей участи и Рукосил — запнулся взглядом. У принцессы были ровные коленки и крепкие, сильные икры, туго обтянутые чулками.
— Простите, сударь! — сказала Золотинка, удачно сочетая дрогнувший от неловкости голос с достаточно наглым взглядом. — Мне пришлось это сделать, чтобы уменьшить ваши природные преимущества и без того большие. — Помолчав, чтобы убедиться, что двусмысленная фраза понята именно так, как должна быть понята, то есть превратно, добавила: — Выберем цель потруднее! Что нам мертвая деревяшка!
Захваченный врасплох, Рукосил не сразу подхватил мысль:
— Голуби?
— Что, можно найти голубей?
— Ну, пришлось бы поискать, — угодливо заметил кто-то из ближних, не вовсе отвергая такую возможность.
— Тогда что? — задумалась Золотинка, озираясь. — Вот! Извольте глянуть, сударь! — Она поманила Рукосила ближе к борту.
В насквозь просвеченной высоким солнцем, но взволнованной веслами воде скользили неуловимые тени.
— Но ничего ж не видно, — протянул Рукосил, на этот раз действительно сбитый с толку.
— Становой якорь отдать! — громко крикнула Золотинка в сторону, где распоряжался кормчий. — На веслах шабаш!
Рукосил осторожно коснулся лба и посмотрел на соперницу как-то по-новому. С вопросом.
Крепкий мужской голос повторил Золотинкины приказания. Полуголые гребцы, наваливаясь по пять человек сразу на тяжелые, залитые свинцом весла, принимались вынимать их из уключин и заносить лопастями к носу. Споро бросили якорь. Как Золотинка и рассчитала на левом якоре по мере того, как травили канат, насад понемногу сносило к берегу на светлое песчаное мелководье. Тут было сажени полторы, если не меньше.
Водная гладь устоялась. Ввиду пронизанного солнечными отсветами дна ходили двойные тени — тень рыбины и тень этой тени на песке. По всему борту, то есть по всей кормовой половине насада, где не было скамеек для гребцов, густо привалила толпа, так что судно ощутимо накренилось.
— Приступим. — Золотинка подняла тисовый лук, велела окружающим расступиться, чтобы не толкнули под локоть, и резко, оставив дурашливые ужимки, натянула оружие. Со звоном спустив тетиву, бросила вверх пясть с раскинутыми пальцами — в глубине вод забилась сраженная тень. Извиваясь, взмыла она к поверхности, быстро слабея, взметнула брызги и погрузилась. Это был средних размеров окунь, насквозь пробитый стрелой.
— Всплывет ниже по течению, — сказала Золотинка.
Не поворачивая головы, Рукосил настороженно покосился на девушку. Он молчал.
— Из пяти выстрелов, — сказала Золотинка. — Вес и размеры добычи не учитываются. Только количество. Проигравший становится на колени и все, как условленно.
Не дожидаясь, имеет ли что сказать Рукосил, она приладила стрелу. С лица ее сошло всякое иное выражение, кроме предельной сосредоточенности, глаза сузились, губы сложились жесткой складкой. Шурх! — внезапно стрела пронзила воду и тотчас, как сломленная, забилась тень. Золотинка не сознавала, не помнила себя, вся была со стрелой, без колебаний нацеленной… И с рыбой, которая повелительным окриком Золотинки сама бросалась под выстрел.
То, что делала Золотинка походило больше на бойню. Раз за разом сражала она покорно идущие на погибель тени — без промаха… Опомнилась, когда расслышала, что за спиной ее хором говорят: восемь!
В глазах соперника Золотинка увидела, какие восемь, что за восемь. Восемь безжалостных поражений подряд. Всё! Она отдала лук, высвободила края платья из-за пояса и спустила подол.
Рукосил мешкал, словно не зная, за что приняться.
— Постойте, сударь! — Амадео пробирался в толпе придворных. — Вы когда-нибудь стреляли по воде?
— Никогда. — Рукосил с готовностью остановился.
— Нельзя метить в рыбу, вы никогда не попадете.
— Вот как?
— Рыба как бы в другом месте, не там, где есть. Она ближе, чем кажется, нужно метить в пустоту. Впрочем, давайте я покажу.
Амадео принял лук и снова принялся толковать, но, похоже, он и сам представлял себе дело лишь в общем виде. Предположение подтвердилось: Рукосилов доброхот пустил стрелу и самым прискорбным образом покраснел. Чтобы попасть, мало было знать, надо было еще и уметь, каждый случай требовал особого расчета, который Золотинка проделывала почти не задумываясь, а для неопытного стрелка это была задача большей частью неразрешимая. И уж конечно, Золотинка не собиралась объяснять двусмысленное поведение рыб, которые покорно замирали под выстрелом.
— Ну вот так вот, примерно, попробуйте! — неловко закончил Амадео, возвращая лук.
По бледному лицу Рукосила, Золотинка увидела, что волшебник никогда не занимался такими пустяками, как приручение рыбьей воли. Не бог знает какая сложная штука, но и она требует навыка!
Все же Рукосил еще не верил, что ни разу не попадет. Обманчивая близость цели, соблазн случайной удачи не оставляли его. И, может быть, если бы Рукосил, не мошенничая, садил свои стрелы вовсе не целя, наугад, то случай оказался бы к нему милосерден. А он же все метил, метил и с бранным вскриком всаживал стрелу в бесплодное колыханье вод. Казалось бы, после того, как Амадео растолковал все сложности упражнения, не было особого позора в том, чтобы промазать, — до помрачения доводила Рукосила раз за разом ускользающая удача. Когда счет промахов перевалил за пять, придворные благоразумно умолкли. Охваченный бессмысленной злостью, Рукосил продолжал стрелять, и страшно было посмотреть на его искаженное лицо.
Потеряв всякую осторожность, он грубо заворачивал в воде стрелы, всегда опаздывая за ускользающей целью — этого нельзя было уже не замечать. И однако никто не видел. Толпа слепо смотрела, не замечая главного! Смотрела и не видела!
А Рукосил стрелял, не зная куда — вот была бесившая его до белого каления ловушка!
Но это не могло продолжаться вечно. Должен был Рукосил когда-нибудь остановиться и встретить испуганные взгляды придворных. Последний раз он натянул лук — не до конца, и так застыл, позабыв себя. Золотинка отошла прочь: неловко было и находиться рядом.
— Кто победил? Так, значит, кто победил? — вопрошала Нута. Она смешалась с толпой и носила венец в руках, не зная, куда его пристроить.
Золотинка потупилась. Скривив губы и наклонив голову, со смиренно-задумчивым выражением выставила она из-под подола кончик узкой туфельки и чертила проконопаченный ровной линией шов палубы. Конечно, смирение Золотинки выглядело несколько неестественным. Без сомнения неестественным. Но что же ей оставалось делать, если, поднимая глаза, она неизбежно попадала на Юлия, который тоже терялся.
— Ты победительница что ли? — нашла ее Нута.
— Я, — призналась Золотинка.
— На, — сказала Нута, сунула ей венец и удалилась во внутренние помещения, чтобы поплакать.
Венец оказался легким проволочным обручем, увитым тонкими листочками раскатанного золота; там и здесь проглядывали скромные полевые цветочки из голубого сапфира. Золотинка одела венец, который чудно обнял ее рассыпавшиеся волосы… и конечно же, чтобы проверить это предположение, ей пришлось бросить беглый, скользящий взгляд на Юлия.
Без улыбки подходил Рукосил, бледный и белый весь с головы до ног, кроме темных кудрей, усов и бороды. Конюшего сопровождало движение возбужденной толпы.
— Где мне стать на колени? — сказал он горловым голосом — заглатывая плохо прожеванные слова и звуки. Всеми своими ухватками выказывал он готовность исполнить долг до конца, в чем бы этот долг ни состоял и как бы ни пытались его тут отговаривать от излишней щепетильности в вопросах чести.
Но Рукосил заблуждался. Никто и не думал его отговаривать. И Золотинка менее всего.
— Здесь, — коротко молвила она, указывая себе под ноги. Зыркнула и вернулась к проконопаченным швам палубы.
— Хорошо! — сказал он одним взлетающим звуком: эшо-о! — Принцесса! Среди солнца и луны… — Опять оказалась у него во рту пригоршня обсосанных скользких слов, не очень-то удобно было перекатывать языком эту скользкую кашу. Рукосил остановился, чтобы вернуть себе голос — звучный и членораздельный. — Принцесса! Среди солнца и луны появилась на небосводе ослепительной яркости комета. Солнце и луна — это княжич Юлий и принцесса Нута… Что же касается кометы… то следует отметить, что слово коми,  лежащее в основе нашего комета , мессалонского происхождения и значит волосы.  Я бы сказал: мессалонская звезда с распущенными волосами. Она явилась на дневном небе, соперничая блеском с более известными светилами.
Одобрительные возгласы и рукоплескания служили наградой удачному обороту витии. Но даже с такой поддержкой конюший не без труда пробирался среди высокопарных образов, отчего у слушателей возникало временами беспокойство: сумеет ли вития благополучно добраться до конца?
— Возвращаюсь вспять к вопросам языка. Наши чистосердечные, не испорченные нравом предки не одобряли иностранных речений. Они не говорили комета, говорили звезда хвостатая, — продолжал Рукосил. — Позвольте и мне употребить исконное слованское выражение. Сорвавшись с небосклона, хвостатая звезда чертит крутую дугу вверх, озаряя суеверные души опасениями и надеждами. Вот она чертит свой путь все вверх и вверх, вверх она падает! Потому что солнца и луна всегда остаются, а звезда хвостатая падает, даже когда летит вверх. Скоро она растворится в ночи. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.
Уже приготовившие свои восторги зрители обескуражено молчали.
— Извольте руку, — буднично сказал Рукосил, опускаясь на колени. Белыми штанами на смоляные швы палубы.
Принял девичью пясть и ткнулся губами в суставы пальцев. А потом, как давеча в буковой роще, снисходительно похлопал Золотинку по руке, умеряя самонадеянность победительницы.
Тут-то Золотинка и нашла взглядом Рукосилов перстень, волшебный перстень, что подмигивал желтым во время состязания…
Нет, она не крикнула в голос с выражением ужаса: АСАКОН! Но Рукосилу и подавленного вздоха хватило, чтобы оценить всю меру испытанного девушкой потрясения. На коленях, снизу вверх глядел он, приоткрыв сложенные хищной ухмылкой губы. Да, Асакон! — отвечал он ей жестким взглядом.
И поднялся как победитель.
Так хорошо знакомый ей Асакон! Погубивший Поплеву, утянувший на дно Тучку, изменивший в смертельной опасности Михе Луню Асакон. Проклятый камень, так врезавшийся в ее судьбу и судьбу близких, — ни одному человеку не принес он счастья.
Золотинка едва отвечала теребившим ее поздравлениями и любезностями кавалерам. Изнемогая от тягостных догадок, вынуждена она была изображать собой царицу праздника еще с четверть часа, если не целый час, и тогда только улучила миг удалиться.

Запершись в комнате, она сжимала виски, чтобы выдавить из победной своей, пустопорожней, тщеславной головушки хоть какой-нибудь толк. И не видела ни в чем утешения. Асакон в руках чародея… Значит… значит и Поплева там. Поплева и Миха Лунь. Когда Тучку отправили на ладьи, Поплева уже попался. Не было ничего… не было ничего такого в ее судьбе, что бы не произошло по воле и соизволению Рукосила. Он играет с ней, Рукосил. Кажется, Золотинка всегда это знала, догадывалась и понимала, но только сейчас жалкое ее положении открылось во всей испепеляющей ясности.
И жив ли еще Поплева?
Когда Рукосил нашел в сундуке письмо принцессы Нилло… да нашел ли он? И Поплева… Какой ужас — его пытали в Казенной палате как соучастника в незаконном волшебстве!
Но нужно подумать. Рукосил нашел письмо принцессы Нилло и дал ему ход… Дал ему ход… дал ему ход… уверенный, что Золотинка… что Золотинка на привязи… Что Поплева… боже мой!
Золотинка изнемогала. Спутанная мысль ее бежала по кругу одних и тех представлений, она осыпала себя упреками и мучалась, больно спотыкаясь на тех же подозрениях и открытиях.
На следующий день не стало легче. Стало хуже. Глаза открылись и не было уж никакой силы их зажмурить.
Золотинка поняла, что все кончено. Безмятежная пора пришла к концу, и больше уж нельзя было существовать, притворяясь не помнящей, невидящей и незнающей.
А Рукосил ждал. Рукосил ждал, когда она придет с повинной.
Поразительно, что он не подталкивал ее прежде времени, ни словом, ни намеком не открывал ей свою власть, позволяя погрязнуть в тщеславии и удовольствиях… погрязнуть до полного уже бесчувствия, до беспамятства. До свинства.
И не было никакой возможности уклониться от объяснений, потому что Поплева… Потому что Поплева.
Но прежде, сообразила вдруг Золотинка, я имею право проститься с Юлием. Кто запретит мне его увидеть, если все кончено? Простая мысль эта принесла облегчение.
Часа за три до захода солнца караван пристал на ночевку к правому берегу реки, где за полосой лесистого склона вздымались горные кручи. Насады, ладьи, дощаники приткнулись друг к другу, так что весь стан занял не больше версты. Потянуло дымом костров.
Золотинка переоделась по-мессалонски: в шаровары и туфли на толстой подошве без каблуков. Волосы она убрала тонким зеленым платком, который завязала на затылке — по мессалонскому образцу.
Некоторое время она потолкалась на палубе среди увивавшейся вокруг нее молодежи, а потом быстро сбежала на берег и, оставив поклонников с носом, нырнула в кусты. Тут приходилось остерегаться горланившего по зарослям народа: гребцы и ратники собирали хворост, рубили шесты для шалашей. Ближе к подножию крутояра обнаружились выбитые скотом тропы, и Золотинка заложила обманную петлю, чтобы спуститься к насаду наследника.
Но Юлий попался ей на глаза совсем не там, где можно было ожидать, случайно оглянувшись, она приметила юношу у себя за спиной в каменистом распадке, который превращался выше в ущелье. Потеряв, по видимости, тропу, Юлий выбрался из кустов, чтобы перебраться через обрушенные в ручей валуны. Тут Золотинка его и признала, несмотря на расстояние. Да и кто бы другой еще в одиночку, без явной нужды полез по забирающему в гору ущелью?! Юлий!
Золотинка недолго думала: деваться ему все равно было некуда, только вверх и вверх. Ровным упругим шагом, наклонившись вперед, двинулась она в гору, поставив сразу дыхание, чтобы справиться с затяжным подъемом. Тропа петляла с одного берега ручья на другой, терялась и тут же находилась опять сама собой, и все приходилось прыгать по стертым водою камням. Понадобилась немалая доля часа, чтобы найти место, где попался на глаза Юлий, но тот уж, понятное дело, исчез бесследно. Золотинка не останавливалась, она поднималась споро и ловко, не пугаясь препятствий, иногда внушительных с виду, — что было пугаться, если Юлий прошел?!
Оглядываясь на реку, которая представлялась теперь далеко внизу, на открывшиеся просторы лугов и равнин на том берегу Белой, Золотинка поняла, что будет искать юношу на вершине. А потом нашла этому подтверждение: присмотрев тропку к левому склону ущелья, она нашла ступени необыкновенной вросшей в скалу лестницы из громадных грубо отесанных камней. Нашла и обрадовалась радостью Юлия, который до нее уже здесь прошел.
Рассчитанные на исполинов ступени вели в отвесные кручи над пропастью. Тропа лепилась к скале, исчезая для взгляда за поворотом, но не кончалась и заводила все выше и выше — к небу. Озираясь на пропасть, Золотинка видела внизу под собой в сумеречном, тусклом провале прежние валуны и ручей; противоположный склон ущелья, словно жаром облитый в терпком свете низкого солнца, виднелся отчетливо и ясно во всех мельчайших подробностях. Обросшие травой скалы эти казались рядом — камнем добросить. Но дух занимался, когда Золотинка соображала действительные расстояния. Она поднималась все медленнее и осторожнее, цепляясь временами за камни.
Сооруженная в век исполинов, волотов, лестница эта оставалась забыта не считанные, верно, столетия. В щелях между плитами пробивалась буйная растительность, сбитые, раздавленные кое-где стебли, со свежим соком на изломе выдавали прошедшего только что человека.
И вот, вздыхая всей грудью, отряхивая заливающий брови пот, Золотинка взбежала на открытое вольным простором плоскогорье; всюду, куда достигал глаз, под покровом полеглых трав тянулись мягко очерченные холмы и склоны. Следы потерялись, но Золотинка и без того знала, куда ей держать путь: назад вверх по угорам в сторону реки. Пологий подъем обрывался потом чудовищной, невообразимого взмаха пропастью.
Золотинка увидела даль, залитую чарующим светом равнину на той стороне Белой. Провал на десятки верст… он тонул в тончайшей розовой мгле, в призрачном, но почти осязательном в своей вещественности тумане. Словно это были затопившие оставленный внизу мир воды. Дольний, подножный мир. А здесь, в горних пределах, здесь не было ничего — разреженная, пронизывающая пустота.
В предвосхищении пропасти щемило сердце. Золотинка медленно приблизилась к обрыву — на шаг или два, чтобы можно было видеть внизу сбившиеся к береговой полосе корабли. Тусклой рябью рассыпались по стану костры.
Но это была еще не самая вершина, край обрыва уводил вверх, Золотинка осторожно тронулась в путь и увидела маленький очерк Юлия. Он сидел на скале, свесив ноги.
Обрыв падал здесь совершенно отвесно на сто или двести саженей, а ниже начиналась крутая осыпь обломков. Самую бровь горы рассекала трещина, она отделила готовый отвалиться и чуть наклонившийся в бездну ломоть. На этом обломке, на верхних его камнях — выше одно лишь небо — и устроился с непостижимой смелостью Юлий. Как мальчик-с-пальчик на сидении великана.
Золотинка поежилась, откровенно робея. Неслышными легкими шажочками она переступила трещину в узком месте и начала подниматься к Юлию, с замиранием сердца ожидая, когда эта ничтожность — ее собственное трепетное существо в ничего не весящих и ни от чего не защищающих одеждах — нарушит хранимое, может быть, годами равновесие и треснувшая гора, сто саженей горы ухнут вниз с раскатившимся по реке грохотом.
Юлий не оглядывался и не слышал шагов. Наверное, он тоже испытывал сильные ощущения. Она видела его против солнца, которое было внизу и слепило всем своим нестерпимым кругом, стоило перевести взгляд. Приходилось останавливаться, чтобы заслонить глаза. Золотинка боялась споткнуться. На каменистой земле топорщились жесткие травы, метелки их свисали в беспредельную пустоту.
Конечно же, Золотинка не хотела пугать Юлия, но, видно, недостаточно хорошо представляла себе, что это такое: в пьянящем одиночестве над бездной обнаружить за спиной соглядатая. Обернувшись, Юлий сильно вздрогнул. Так явственно, очевидно, что у Золотинки скакнуло сердце — сорвется.
Она схватилась за грудь, и оба, должно быть, побелели, только едва ли это можно было заметить: лицо Юлия меркло в тени резкого солнца, а Золотинкино, напротив, горело в его последних лучах.
Потом Юлий осмотрелся не привела ли она с собой спутников и снова обратился к пропасти, не проронив ни слова. Но и Золотинке нечего было сказать. Сердце билось гулко и больно. На солнечной стороне от Юлия, неподалеку, она выбрала закраину с обратным уклоном и резкой гранью, села на траву и потом подвинулась, осторожно спуская в пустоту ноги.
Обеими руками она держалась за щербатые выбоины.
Внизу скользили орлы.
— Пришла все-таки, — молвил Юлий удивительно тихо, если принять во внимание беспредельность подступавшей к ногам бездны.
Вместо ответа — заведомо бесполезного — Золотинка осторожно покосилась: Юлий сидел чуть дальше вытянутой руки. Он тоже придерживался за край скалы. Встрепанные волосы его торчали лохмами. Яркие, словно искусанные, губы сложены жесткой складкой. И хорошо различались при необыкновенном освещении сведенные напряжением мышц брови. А лицо чистое, ровного золотистого оттенка — Золотинка не сразу сообразила, что это солнце.
— Шут его знает, кто ты такая, — сказал он, обращаясь к бездне.
Но, может быть, он не совсем утратил надежду это узнать, потому что решился глянуть. Не много он понял против режущего глаза света: точеный очерк лица с чуть вздернутым носом, броские ресницы, словно нарисованные в пустоте неба. И туго завязанный на затылке платок, который придавал девушке бесстрашный, залихватский вид.
Что совершенно не соответствовало внутреннему состоянию Золотинки. Все чувства ее на краю пропасти приняли, вообще говоря, достаточно осторожный и осмотрительный характер.
— Мой старший брат, наследник престола Громол, неподражаемый, недосягаемый Громол, которого все любили… он умер, погиб жалкой смертью, — сказал Юлий. — Посланная Милицей бесовка высосала из него жизнь. Он стал пустой, как высохшая оболочка.
Тихая какая-то безысходность, которая звучала в словах Юлия, пересилила утробный страх Золотинки перед высотой — она глянула с живым чувством. Но Юлий сразу отвернулся, когда обратились к нему распахнутые глаза.
Тогда она подвинулась к пропасти, то есть больше спустила ноги, так, чтобы скала не резала под коленями, и тоже нахмурилась. Теперь она сидела точно так же, как Юлий.
И если бы накатило на него безумное желание столкнуть Золотинку в пропасть, у нее не имелось бы преимуществ.
Может быть, он почувствовал эту крошечную, но значительную по внутреннему смыслу перемену.
— Нарочно или нет, — раздумчиво сказал он, — ты подловила меня в такую пору, что невозможно солгать. Взгляни, — повел он рукой над пропастью, и у Золотинки сжалось сердце от этой беспечности над бездной, — взгляни какая даль. Спокойствие вечности. Непостижимо. И что перед этим наши мелкие жалкие уловки, вся эта ничтожная возня, наша бескрылая ложь и наша самонадеянная, самодовольная правда? Что они тут? Жеманство бессилия… Ты молчишь, — сказал он потом, ибо Золотинка точно — молчала. Ни слова не нашлось у нее с тех пор, как оказалась она рядом Юлием. Зачем? — Молчишь… Но если и скажешь, я все равно не пойму. Ты вольна лгать, вольна исповедываться — все равно. Я рад, что не принужден тебя слышать и могу только смотреть. Но сам-то я, я-то не буду лгать, когда мы оба примостились на краю вечности. Бесполезно лгать рядом с вечностью.
В голосе его звучало нечто такое, отчего у Золотинки перехватило горло. Если он не мог лгать, то она и говорить не могла. Она почти не шевелилась, лишь изредка позволяя себе скосить взгляд на его задумчивое, упрямое лицо.
— Тогда еще, — молвил он в пустоту, — как мы столкнулись у черного хода на кухню и я принял тебя поначалу за мальчишку… тогда уже… я понял, что все подстроено Рукосилом. Я не питаю надежд — ничего не делается без его воли… Только вот Нуту жалко — ее-то чего сюда принесло? Она-то чем виновата?.. А ужас в том… ужас в том, принцесса Септа, или, как прежде ты предпочитала себя называть — Золотинка, ужас в том… — Нелегко ему было перевалить через какой-то внутренний рубеж — даже тут, на краю бездны. — Ужас в том, что я неотступно о тебе думаю. Как околдованный. Что толку скрывать перед этим, — он кивнул в пропасть. — Да только если ты сейчас ко мне прикоснешься — смотри, я сделаю! — я брошусь вниз. Не прикасайся ко мне, слышишь?! Ты хорошо слышишь.
Но Золотинка и в мыслях не имела задевать Юлия. И самой бы усидеть. Голова шла кругом.
— В мире царствует зло. Сначала Милица, потом Рукосил. Они сменяют друг друга, друг друга уничтожают, чтобы одно зло сменилось другим. Укрыться негде… Так дико было слышать твое пророчество, которое, несомненно, входило в расчеты Рукосила. И которое он слушал, кивая, как учитель. Ты распиналась, а я следил за Рукосилом — потеха. Все мы исполнители чужих замыслов, которых никто толком не понимает. Кажется, Рукосил что-то кумекает. Да и он, быть может, заблуждается, хотя и мнит себя вершителем судеб. Вот так вот, принцесса Септа, она же Золотинка… странное имя Золотинка, словно щекочет что-то… да… И если я, принцесса Септа и Золотинка, — он повернулся и посмотрел невозможным, невыносимым взглядом… необыкновенным взглядом. — И если я… если я люблю тебя, то потому только, что это позволяет принявший по кольцу все наследство зла Рукосил. Он этого хочет. Наследник зла зачем-то в этом нуждается.
Золотинка едва способна была понимать.
— Да! — сказал он тверже, но глаза заблестели. — Я люблю тебя.
Еще он молчал, прежде чем сумел заговорить.
— Люблю. Наверное, вот это и есть любовь. Что же еще? Две недели я скрывался, чтобы тебя не видеть, но не забыл и на четверть часа. И только во сне находил какой-то отдых. Во сне я гулял по усыпанным плодами садам… С этим ничего не поделаешь — разве разбить голову. И вот мое слово: я ее разобью, когда ты попытаешься напомнить мне все, что я сейчас говорю. Тебе ведь только кажется, что ты слышишь, а ничего этого нет. Слова мои тают в вечности и никогда не вернутся. Их нет, несколько мгновений прошло, а их уже нет. Они затерялись в вечности. И не пытайся их оживить. Не приближайся. Не так-то уж это радостно — прыгнуть в пропасть, но я это сделаю — ради свободы.
И бросится! — поняла Золотинка всем сердцем и разумом. Она дрожала.
— Мужчина, который боится, что его соблазнит женщина, в смешном положении. Но я не боюсь быть смешным. Я боюсь быть растоптанным. Я покончу с собой прежде, чем почувствую, что утратил волю. В этом моя свобода перед всевластием зла… И знаешь, когда я сидел здесь, я думал, что ты придешь. Наверное, я хотел этого. Хотел и боялся. Унизительный страх и унизительная надежда. Твоя власть… твоя власть и сейчас уже страшно велика. Уже сейчас. Немного осталось, чтобы подтолкнуть меня к пропасти… А все еще не могу решиться.
По щекам Золотинки катились крупные беззвучные слезы. Юлий смотрел на них и не верил, что это слезы.
Солнце садилось. Оно заливало своим слепящим светом вершины гор, но внизу, на дне мира, все погрузилось уже в сырую мглу. Издалека, из глубины преисподней всплывали случайные всплески слов — уродливые остатки речей, преодолевших прозрачную толщу воздуха.
— Здесь… — с поразительной отчетливостью слышалось вдруг оторванное от всякого смысла слово. — Давай! — ай! — ай!.. эвой! и-а-а! дурак!
Берег был опоясан кострами и даже тут, на скале, на расстоянии в полторы версты по прямой, чудился в полном безветрии запах кухни.
— Бедная Нута! — молвил Юлий, глядя вниз. — Не знаю, как ее защитить. Пробуждение ее будет ужасным.
Снова он молчал и вздохнул:
— Дурацки устроен этот мир: люди не могут быть счастливы, не отрешившись от самих себя. Вот в чем штука. Вот ведь счастье — протянуть руку. Нет, дрогнет рука, что потянулась за чашей, расплещет… Или отрава.
Потом они долго сидели рядом, глядя в пропасть. Край солнца погружался в землю. С последним его лучом Золотинка нашарила подле себя плоский камень и, когда Юлий посмотрел, поцеловала этот камень мягким влажным поцелуем. Затем она положила его между собой и Юлием, чуточку подвинула еще, ближе к Юлию, кончиком пальца… Вздохнула протяжно, со слезами в горле…
Забывши страх перед пропастью, поднялась и ушла. Не оглянулась.
Когда стихли прыгающие шаги Золотинки, Юлий потянулся за камнем. Он тоже коснулся его губами, несколько раз поцеловал и, сильно размахнувшись, швырнул в пропасть.

Далекий стук посыпавшихся камней настиг Золотинку в пологой травянистой ложбине. Сердце захолонуло. Она остановилась в мучительном побуждении вернуться и услышала рядом, рукой подать:
— Черт! Что такое?
Из темной ложбины можно было разглядеть в виду светлого неба на взгорке несколько человек; они тоже прислушивались, недоумевая. Сначала Золотинка подумала, что это стража, посланная на поиски Юлия. Но люди эти явно таились… вместо того, чтобы громко взывать к княжичу.
Кто-то сказал:
— Здесь обрыв, рядом. Тут будет видно.
— Не разбегайся только. Свалишься — стану тебя ловить! — и грубый смешок. Звякнуло оружие, они двинулись.
Это были сечевики — речные разбойники, заполонившие среднее течение Белой. Сечевики, как слышала Золотинка, следовали за княжеским караваном десятками мелких судов и лодок — стая акул. Подбирают крохи и ждут случайного счастья.
Если дойдут до обрыва, то столкнутся с Юлием. Что Юлий разбился… в это невозможно было поверить — чтоб прыгнул в пропасть после того, как она ушла! Невозможно было поверить, чтобы Золотинка стояла здесь, а Юлий был мертв. Просто камень упал и все.
Сечевики замолкли и сейчас они тихо-тихо выйдут на Юлия, который не в том состоянии, что остерегаться лихих людей.
Слезы высохли на щеках. Золотинка ничего не боялась. Намеренно спокойным и ровным шагом, нисколько не скрываясь, они двинулась по ложбине, удаляясь от лестницы волотов.
Сечевики услышали и остановились на половине подъема. Теперь они, вероятно, ее увидели.
— Эй! — раздался странно неуверенный оклик. — Кто там?
Золотинка не изменила себе и продолжала идти. Призрачная поступь ее смущала удальцов.
Но вдруг подленьким подголоском вякнула стрела — сухо стукнулась в косогор. Золотинка и тогда не побежала, понимая, что не очень-то они и попадут — в скрадывающем расстояния сумраке.
В самом деле, сечевики стояли, утратив дыхание.
— Ты кто? Бес или человек, отвечай! — настиг ее окрик.
Понятно, Золотинка и не думала отвечать.
Тогда — лукавые мужицкие умы — они пошли на хитрость:
— Если бес, нам нет до тебя дела… отзовись.
Золотинка молчала, поневоле признаваясь, что человек. Она едва сдерживала желание бежать и понемногу поднималась к перевалу. Икры и бедра гудели еще от прежнего подъема — полверсты вверх, но Золотинка не замечала этого, неспешно попрыгивала через рытвины, слушая лишь то, что за спиной.
Противно взвизгнула рядом стрела, раздался внезапный топот — сечевики бросились в погоню. Больше уж нечего было тянуть — Золотинка пустилась испуганной ланью. Единым духом взлетела она на перевал и, легкая на ногу, помчалась вниз и вниз, выбирая темные травянистые ложбины. Увешенные воинственной сбруей, сечевики неистово громыхали и топали, они плохо поспевали за девушкой, но Золотинка не зарывалась и не летела во всю силу, опасаясь наскочить в темноте на яму.
А сечевики топали в полный мах, по-лошадиному, и отрывисто матерились на бегу, обещая такие напасти и беды, что лишь подстегивали беглянку. Золотинка неслась, легко касаясь земли, — все под уклон, на догорающее небо. Трудно было остановиться, придерживать нужно было себя, а не гнать. Один из преследователей был тут наказан за несдержанность чувств и выражений: споткнулся и грохнулся наземь с бранью. Погоня во мраке за ускользающей тенью сводила всю свору с ума, приостановившись, разбойники помчались с новым остервенением, осатанело топая.
Так продолжалось, наверное, с шестую долю часа. Золотинка разумела, что бежит вдоль обрыва, но под уклон. Справа обозначились косогоры, поневоле приходилось забирать левее, к реке, и вскоре девушка увидела ее внизу в ночном блеске, увидела созвездие костров по всему берегу. Здесь был уже не обрыв, а откос, крутой, но вполне доступный. Золотинка свернула и поскакала вниз, попадая обеими ногами сразу. Она держала ноги плотно, ступня к ступне, чтобы не напороться на какую дрянь, и так с головокружительной быстротой сыпалась размашистыми прыжками, забирая теперь назад влево, наискось по склону дресвы и песка. С оголтелым воем не отставали за ней сечевики, не понимая уж, наверное, зачем и куда несутся.
Лязгали сабли, грохотали щиты, вой, крик, сыпались из-под ног камни — не было надежды остановится — никому! Все неслись, скорее уже падали на темную гряду зарослей внизу, на колючки, на дубовое криволесье. Золотинка резко меняла направление, откладывая петли, чтобы придержать сногсшибательное падение, и тогда у тех, кто сыпался сверху возникал соблазн перехватить добычу, бросившись по прямой вниз, что было, на самом деле, не возможно из-за крутизны склона. В запале погони кто-то из сечевиков ринулся наперерез и, тяжело просвистев перед Золотинкой, покатился кубарем, неимоверно лязгая при всяком обороте через голову. Сверзившись так без задержки шагов сорок, он хряснулся о черный куст и завис, переломав ветки. В то же мгновение промчалась мимо и Золотинка.
По стану поднимался переполох, в зарослях кликали часовые. И Золотинка, отчаянно хватаясь за кусты, держала на крик прямо к ратникам, которых можно было уже видеть. Она успела крикнуть «сечевики!» ратники ощетинились, а Золотинка промчалась мимо них на тропу. Здесь только она умерила бег, но вовсе не остановилась, продолжая кричать «сечевики!» как только различала людей — за это ее не трогали и не принимали в копья, что очень могло случиться.
Берег пришел в движение, люди метались у костров, хватая оружие. В огонь кидали охапки хвороста, чтобы озарить округу; повсюду мелькали факелы. Безоружных гребцов сгоняли ближе к воде. Золотинка увидела корабли и насад Рукосила, который легко было признать по двойной мачте — передняя для прямых парусов, задняя, тут же вплотную, для косых. Задыхаясь, Золотинка крикнула «сечевики!» и промчалась по сходням. Часовые, державшие растревоженных гребцов, потерялись.
— Эй, — крикнули ей. — Не велено!
Другой сказал:
— Это Септа, принцесса!
— Какая Септа! Не велено. Стой, назад!
Дыхания не было отвечать. Золотинка толкнулась в дверь кормовой надстройки — заперто. Быстро пересекла палубу и приметила на черной реке отсветы. Нужно было только перегнуться через ограждение, чтобы найти внизу под собой озаренный огнем квадрат окна.
— Конюший Рукосил! Сударь! — позвала Золотинка, судорожно отдуваясь.
Часовые спешили остановить девушку. Не имея терпения — хотелось жить и любить, умереть хотелось — немедля! — возбужденная до лихорадки, Золотинка перекинулась через поручень, скользнула по обшивке борта и попала в открытое окно. Ногами она сбила свечу, что стояла на подоконнике, и не мешкая, просунулась внутрь, в комнату. Упавшая рядом свеча погасла.
На палубе слышался топот:
— Где она?
— Но это Септа, я говорю тебе, принцесса!
— Что Септа!
Золотинка сипло дышала, не подавая голоса. Грудь вздымалась, ноги деревянные, во рту сухо, обожженные ветками ладони горели.
Часовые что-то еще толковали над головой, но много тише, как бы смирившись с исчезновением принцессы. Кажется, они попробовали запор…
На палубе стихло, слышались далекие голоса, наверное, с берега. Золотинка мало что различала вокруг себя, разве что светлую щель двери в смежное помещение. Неясный скрип где-то в недрах насада… И вдруг отчаянный, как вскрик помогите! стрекот, которому вторили уханье, клекот — несдержанный птичий гомон над самым ухом. Впору было шарахнуться, да Золотинка не знала куда. Подвинувшись в темноте, она нащупала тонкие железные прутья… клетка. Их было тут несколько, одна над другой. Стало понятно, откуда происходила эта вонь — устойчивый запах курятника.
Разбуженные птицы метались, шуршали крыльями, но можно было разобрать теперь и нечто иное, не годное для курятника: отчетливый скрежет, напоминающий одновременный поворот двух десятков ключей в двух десятках ржавых замков. Золотинка повернулась на шум и насторожилась.
Замки попались, как видно, неподатливые, потому что скрежет повторялся опять… И можно было уже усомниться, найдется ли на всем насаде столько замков и столько ржавчины, чтобы создать этот несносный шум, когда тот, кто проворачивал ключи, устал от своего занятия и ударом ноги распахнул дверь.
Человек, что заслонил собой озаренный задним светом проем, тускло поблескивал — рука и бок, неестественно круглая голова почти без шеи. Переступив порог, пришелец застыл с невозможной, не свойственной живому существу неподвижностью, опущенные руки оцепенели. Голову повернул — скрипнула не смазанная шея. И невозможно было разглядеть глаза — все покрывала тень. При том же очень тонкий, преувеличенно тонкий перехват, как будто у пришельца не было живота. И совсем не имелось одежды.
Стоило пришельцу ступить еще шаг, медлительный и жуткий, как бок его засверкал всеми оттенками тускло-красного, вроде начищенной медной кастрюли… Да так оно и было! Пришедшая в движение кастрюля. Угадывалась даже грязноватая прозелень в укромным местах, где ленится пройтись песочком хозяйка. Хорошо обозначился круглый, как перегонный куб затылок и застывшие черты невыразительного лица — этой нечеловеческой образины с не чищенными глазами без зрачков.
И этот взгляд… не взгляд даже, а выжидательный поворот головы, наводил на подозрение, что медный истукан слеп.
Снова Золотинка вздрогнула — он заскрипел суставами, всеми своими ключами в несмазанных замках, проскрипел до окна и здесь принялся шарить по полу, пока не подвернулась опрокинутая свеча. Поднес ее к носу, очевидно, принюхиваясь, потом обратился к обомлевшей девушке, тоже принюхиваясь… Неизвестно, что вынюхал, и прошествовал назад в смежную комнату.
Очевидно, истукан хозяйничал в отсутствие Рукосила. Нужно ли было ждать конюшего или лучше было теперь убраться по добру по здорову, отложив объяснения до утра, по крайней мере, это оставалось неясным. Взвинченная событиями, Золотинка, по правде говоря, едва соображала, она действовала по наитию, склоняясь к тому, что раз уж выпало это нечаянное приключение, то следовало воспользоваться случаем, чтобы присмотреться к домашним делам чародея. Кто знает, как это еще пригодится.
К тому же истукан не оставил времени на раздумья, он возвратился с зажженной свечой в руке, чтобы водрузить ее на подоконник. Пляшущее желтое пламя озаряло потертые медные выпуклости. А обок с Золотинкой, когда она оглянулась, открылись два ряда клеток, в которых беспокоились сороки, совы, вороны и в углу, в железном ящике почти что в рост человека — исполинский орел.
Возвратив свет на место, — он, видимо, почитал это первостепенным делом — истукан повернулся к девушке. Она скользнула вдоль клеток. Началась не трудная, но не весьма потешная игра в жмурки: расставив медные лапы, истукан пытался нашарить беглянку, каждый раз обманываясь и опаздывая. Золотинкино положение в пространстве он сознавал как-то расплывчато и неточно, словно по запаху, и, главное, уступал ей в проворстве — Золотинка не было надобности скрежетать суставами, чтобы перескочить из одного угла комнаты в другой.
Так что она имела некоторую свободу, чтобы осматриваться… и вдруг приметила Асакон. На грубых хваталках истукана посверкивал желтый перстень. И кажется… боже! совершенно точно! то был Асакон. Золотинка едва не попалась, пытаясь увериться в этом наверняка.
Асакон. Однако и думать не приходилось, чтобы отнять волшебный перстень у бдительного и неутомимого истукана.
Асакон! Многим можно было бы пожертвовать была хоть малейшая надежда на успех. Но Рукосил, конечно же, не зря доверил перстень медному болвану, имел, значит, основания полагаться на его неколебимую верность. И сколько бы Золотинка ни дурачила медного человека, шмыгая по углам, невозможно было взять над ним верх — ловкость всегда уступит неутомимой силе. К тому же одеревеневшие от усталости ноги плохо повиновались, настоящей-то прыти не было.
Золотинка выскользнула в смежную комнату, захлопнула дверь и, обнаружив засов, тотчас его задвинула. Натолкнувшись на преграду медное чудовище озадаченно заскрипело всеми своими ключами. Дверь содрогнулась — на пробу — и чудовище остановилось думать — как иначе можно было понимать внезапную тишину с той стороны двери?
Золотинка огляделась. Она попала в богатое помещение на два окна, одно из которых оставалось открыто. На подоконнике в тяжелой медной чаше стояла свеча, вокруг роились мелкие мотыльки. Похоже, это была личная комната Рукосила — и спальня и кабинет одновременно. Из обстановки имелась большая кровать за занавесями, сундуки, шкафы и шкафчики. Еще одна свеча горела на верхней полке конторки с наклонной столешницей, чтобы писать стоя.
Тут лежала большая, в лист, книга, окованная потемневшим серебром. Остатками золота на рваной коже читалось заглавие: «Новые дополнения к „Последним откровениям“ мудрого и преславного кудесника Ощеры Ваги, который ныне, на втором году правления под девизом „Росное утро“ четыреста семьдесят пять лет как пребывает по Авероевой скалой без чувств».
— Новые дополнения! — ахнула Золотинка.
Да это было так. Золотинка вскрикнула, но книга осталась, не исчезла — вот она лежала на столешнице, непреложная данность. Вот она перед Золотинкой — величайшие откровения человеческой мысли. Глазком бы глянуть, говаривал бывало Поплева. Что там глазком! Золотинка глядела во все глаза.
Она воровато обернулась: за дверью угрюмо поскрипывал медный истукан, додумавшийся, наконец, подергать ручку. Трудно сказать, что испытывал этот неповоротливый страж, испытывал ли он что-нибудь, сознавая, что сокровенная книга брошена без призора?
Случайный всплеск волны, заставил Золотинку вздрогнуть и напомнил об распахнутом на ночную реку окне. Девушка не стала закрывать решетку, а задернула занавес, оставив свечу снаружи на подоконнике, и вернулась к стойке. Отстегнула застежки книги, откинула тяжелую доску переплета с несколькими страницами и обнаружила, что слов нету. Ничего нет, ни букв, ни рисунков — пожелтелый пергамент с грязноватыми пятнами и закругленными, засаленными углами.
Восемь веков нетерпеливые и жадные руки листали книгу. Листала и Золотинка, лихорадочно перекидывая страницы: и тут и там — ничего. Чтобы оживить исчезнувшие письмена нужно было, вероятно, иметь ключ. Ключ, при том, что Золотинка не представляла, как может он выглядеть и где его искать. В самой книге? Где-то рядом? Или, может быть, Рукосил унес ключ с собой?
Она подвигала на полке всякую дребедень, вроде чернильницы, кувшинчика с чем-то пахучим и монет. Потом подергала запертые ящики стойки. Самый нижний удалось выдвинуть, и сразу пахнуло духом тления. Тут громоздились подсохшие кости: узкие белые черепа, тоненькие ребра и лапки хвостатых существ… Во всяком случае, ладно! это не были человеческие останки — Золотинка, не разбираясь, поспешно задвинула ящик. Еще раз она огляделась, предчувствуя, что никакого ключа, конечно же, не найдет.
Истукан за дверью сдержанно напоминал о себе скрежетом и постукиванием.
Прихватив свечу, Золотинка двинулась в обход комнаты — тени бежали прочь и собирались за спиной вновь. Помраченная волнением, она мало что приметила и сообразила, потому вернула свечу на полку, а себе подвинула стул, чтобы успокоиться. Это оказалась не простая задача: с угнетающей равномерностью истукан сотрясал дверь, не решаясь пока ломать. Но, кажется, до этого оставалось недолго.
И представить только: рядом, за тонкой перегородкой, Асакон в руках бестолкового болвана, здесь — раскрытые «Дополнения». И что? Ничего! Видит око, да зуб неймет. И надо ведь ожидать появления хозяина. Зачем-то он выставил на окна свечи.
Золотинка безнадежно оглядывалась, когда послышался явственный и близкий шорох. Шуршание. Нечто вроде равномерного постукивания. Занавеска колыхнулась, будто ее толкнули пальцем, затрепыхала… Не дожидаясь дальнейшего, девушка бесшумно вскочила и скользнула за кровать, в полумрак, где можно было стать за отдернутый к стене занавес.
На окне продолжалась неясная возня, потом что-то провалилось вниз, послышался частый шаг маленьких лапок. Шум производила черно-белая с длинным хвостом птица. Сорока. Золотинка не оставила укрытия и задвинулась еще глубже — в жилище Рукосила, обладателя «Новых дополнений», естественно было ожидать необычных поступков и от сороки.
С досадливым стрекотанием птица подпрыгнула к запертой двери, стукнулась клювом о косяк и опрокинулась. И тогда истукан, так долго терзавшийся нерешительностью, рванул посильнее — засов отскочил вместе с куском расщепленной доски.
В проеме заблестели кастрюльные бока. Помедлив в полной неподвижности, особенно впечатляющей после решительного вторжения, истукан возвратился вспять и, не мешкая, явился с железной клеткой, в которой сидела точно такая же сорока. Суетившаяся на полу птица впрыгнула на клетку, болван осенил их своей лапой — сверкнуло желтым. Еще сорока подпрыгнула, отчаянно трепыхнувшись крыльями, чтобы кувыркнуться через голову — из пустоты выпала грузная женщина, тяжело ухнул пол.
— У! Куда в омут! Колено! — черным словом взвыла она, приседая и жмурясь, и похлопала ногу — видно, неудачно приземлилась.
На удивление дородная птица! Непомерно большой вырез цветастого платья обнажал смущавшие необъятностью плечи. На затылке у дебелой сороки, совершенно скрывая волосы, так что раздавшееся вширь лицо представлялось таким же голым как плечи, держался огромных размеров чепец — вроде расшитого шнурами пня.
Истукан, задержанный у порога, выказывал между тем намерение пройти в комнату, где чуял Золотинку. Но и на этот раз медный человек был обескуражен самым жалостливым образом!
— Куда, чурка, лезешь! — вскинулась на него сорока-оборотень. — Дверь-то чем тебе не понравилась, зачем ломал? И тоже ведь зенки вылупил — мочи нет! Ну тебя совсем, в омут!
Обладательница необъятных плеч схватила со шкафчика плеть и, не чинясь, заехала в медную рожу толстым концом рукояти. Чем и ошеломила истукана — до такой степени, что он остановился. А сорока с чисто человеческим остервенением принялась его лупить, все норовя по глазам да по глазам, по зенкам его медным, по буркалам!
— Пошел прочь, вон! — вскрикивала она с той отчаянной храбростью, с какой, имея в руках хворостину, нападают на озадаченного быка. — Фу! Медная башка! Лоботряс! Фу! Пошел!
Под градом обидных, но едва ли чувствительных для медной башки ударов истукан замедленно обратился вспять, унося и клетку. Сорока вытолкала его за порог и захлопнула дверь. Тотчас, отставив толстый зад, она крикнула в щербатый пролом:
— Управы на тебя нет, медный недоумок! — И потом уже спокойнее повернулась к Золотинке, обратилась в покрытый мраком конец комнаты, где затаила дыхание девушка, и сообщила: — Как посмотрю — жуть! Поди узнай, что у него на уме.
С тем же самым, наверное, представлением — что смотреть бесполезно — она глянула мимоходом «Новые дополнения», и книга не задержала ее внимания. Ведьма повернулась к Золотинке, чтобы слабеющим голосом протянуть:
— Хозя-и-н… хозя-я-ин… это я, верная Торчила прилетела. Крылышками, крылышками — и прилетела. — Она помахала кистями рук, изображая нежный, превыспренний полет. Лицо сбежалось сладостной гримасой, подаваясь вперед к пленительному видению — то есть к все той же упрятанной за кроватью Золотинке — сорока любовно зачмокала губами, подводным таким движением повела полные руки и после нескольких дополнительных шажочков принялась рассыпать в пространстве звучные поцелуи.
Не предназначенные для посторонних томные ужимки оборотня могли бы изрядно озадачить неподготовленного наблюдателя, да не Золотинке-то было судить влюбленную женщину! После свидания на скале она пребывала в нравственном оглушении, не оставлявшем возможности для нелицеприятных суждений. В сплошном ознобе, она не судила, а только чувствовала — лихорадочно чувствовала. Медоточивые проявления нежной сорочьей души отозвались у Золотинки судорожным комком в горле — давала Торчила к тому повод или нет! А толстая сорока, прикрыв веки, плыла по комнате, пока не наткнулась на кровать и не опрокинулась в нее с бессильным стоном; живот колыхнулся, чепец съехал набок.
— О-о! — выдохнула она в изнеможении. — О, властитель! — Уронила руки в перину и в скором времени, поворочавшись, сомлела.
Расслабленная душой, Золотинка мешкала, сама не зная, чего ждет, когда оконная занавеска всколыхнулась со стороны реки и в комнату ввалилась еще одна сорока. С сердитым стрекотанием птица заметалась среди препятствий, а потом взмыла на живот Торчиле, которая испуганно очнулась:
— Сестрица! Сестрица прилетела! — окликнула она истукана.
Таившийся за порогом болван явил свои медные стати и показал клетку, еще одну клетку с еще одной сорокой. Все произошло как в прошлый раз: сверкнул Асакон, судорожно взмахивая крыльями, оборотень кувыркнулся через голову и на пол выпала тощая черная старуха.
— Так-то ты служишь хозяину, сестрица! — язвительно выпалила Колча. Ибо это и была Колча — только что прилетевшая сорока, Золотинка сразу ее признала. — Чуха ты, свиное рыло!
Если Колча, едва явившись, усмотрела в своей сестрице известное сходство со свиньей, то и сама тогда уж не вправе была рассчитывать на снисхождение: осевшие кольцом вокруг морщинистой шеи складки капюшона, многоярусные черные одежды Колчи Торчила, обладай она воображением, могла бы уподобить обиталищу червеобразного существа в тот самый знаменательный миг, когда из обиталища, как из кокона, явилась на слабой шее голова. Ничего этого, однако, Торчиле на ум не взошло, она оправдывалась:
— Соснула, я сестрица. Так сладко!
— С каких же это ты трудов соснула?
— Сто верст, почитай, без малого!
— Это Ахтырка-то сто верст?! С каких пор? Полно вздор молоть.
— Ах, что б тебя! — непоследовательно взъярилась тут Торчила. — Куда лезешь?! Ну его, не пускай! — Улучив истукана в намерении приблизиться, Торчила швырнула в медную рожу подушкой. — Пошел вон! Экая мерзость ведь! Тьфу! — замахала она руками и не успокоилась, пока не вытолкала медлительного болвана за порог.
Колча не принимала участия в столкновении и не выказывала сочувствия ни одной из сторон. Она расхаживала между кроватью и конторкой, бросая по сторонам пронзительные взоры, так что Золотинка почла за благо исчезнуть. Когда она решилась все-таки раздвинуть складки занавеси, Колча дергала висячий замок на сундуке.
— А что великий князь? Что столица? — устранив истукана и закрыв за ним дверь, миролюбиво спросила ее Торчила.
— Вздор! — огрызнулась Колча, скверный нрав которой нисколько не смягчился с той памятной поры, когда она колотила маленькую Золотинку по голове, пытаясь обратить девочку в золотую россыпь. — Вздор! Вздор! Все вздор! Вонючие объедки. Вороны! Коршуны! Пыль, толпы, жара, вонь! Помойки с дохлыми мальчишками. И эти несносные оборванные коты.
Походя, Колча раскрыла «Дополнения», не много в них увидела и не особенно этому удивилась.
— На знамена отпущено две тысячи семьсот локтей крашеной шерсти, — сообщила она с необъяснимым раздражением. — Деньги летят на ветер. В казне сквозняки гуляют! А по дорогам пыль, пыль столбом — гонят скот. Воры, девки, скоморохи бродят табунами. В гостиницах спят на полу. Нищие платят хорошие деньги за пятилетних детей и швыряются без предупреждения костылями. И все галдят: Нута, Нута, Нута! Так и жужжит над городом: ну-да, ну-да, ну-да! А что им эта заморская девка, своих что ли мало? Что им это Нута ? — сказала Колча с нарочито неправильным ударением на последнем слоге. — Верно говорят мужики: пришла нуда  — виляй хвостом!
Весь этот словесный мусор извергался из старой ведьмы без малейшего затруднения, она остановилась только для того, чтобы препакостно хихикнуть. И здорово, видать, Колча понабралась всякой дряни. Вредный от природы ум ее, развившись на столичных помойках, приобрел подлинную язвительность.
— Пришла нуда — виляй хвостом! — хихикнула она еще раз, чтобы обратить внимание товарки на речевой выверт.
— Нуда? — туго понимала Торчила, которая, видно, не знала слова, означавшего летний гнус — слепней и мошкару, когда они донимают на лугах скот, все это жужжание и зуд. — Нуда? — переспросила она.
— Ну да! — глумливо ухмыльнулась Колча.
Золотинка догадывалась, что обе женщины — та, что потолще и помоложе, Торчила, и та что постарше, Колча, — обе женщины были ведьмы, попавшие под жернова Казенной палаты. И Рукосил своей властью укрыл их от правосудия, получив взамен непреходящую верность и за страх, и за совесть. Куда им было деваться, этим потерпевшим крушения ведьмам, от могущественных объятий судьи Казенной палаты? Только в объятия палача.
Предательство Колчи так или иначе сгубило Миху и сгубило Поплеву — тут уж не приходилось сомневаться. Но что все-таки заставляло Рукосила держать при себе заведомую предательницу? Может быть, то же самое, что заставляло Миху. Уверенность в своей власти. Самоуверенность, попросту говоря. И еще — потребность в темных, помойных услугах, которые трудно ожидать от уважающей себя волшебницы. Выходит так.
Но напрасно Золотинка прислушивалась, пытаясь выловить в пустой болтовне сорок что-нибудь действительно важное, намек или обмолвку, которые, может быть, навели бы ее на след Поплевы и Михи Луня. Рукосил крепко держал своих людей. Сорочья болтовня, как убедилась Золотинка, не переходила известных границ, ни Торчила, ни Колча, ни словом не обмолвились о природе последних поручений хозяина. С чем улетели и с чем вернулись — предмета этого они не трогали даже в самом доверительном, семейном, можно сказать, разговоре, отмеченном к тому же совсем не лишними приятностями: отыскав винный погребок и кое-какие припасы сьестного, Колча извлекла несколько початых бутылок и не усомнилась нацедить с каждой понемногу, полагая, что это мелкое сорочье воровство будет не особенно приметно.
— Присаживайся, сестрица, — покровительственно позвала она к угощению Торчилу. На табуретку водрузили большой двуручный кубок, нашлись и стулья для сорок, они уселись. И, как скоро вино оказало свое ободряющее действие, ночная пирушка мало-помалу приняла оживленный, общительный характер.
Между тем легкие приступы икоты склоняли Торчилу к философическому настроению. Отуманенный ум ее занимали предметы самого мрачного свойства. Она припомнила почерпнутые в океане молвы известия о потоках крови… Которая излилась на жителей города Летича, причем застигнутые небывалым дождем горожане не только ужасно вымокли, но также окрасились и провоняли. В то же самое время, как достоверно слышала Торчила, в долину реки Южный Ус сползла гора. Еще за шестьдесят дней до крушения можно было слышать у подножия кручи невнятный гул, походивший на ожесточенную перебранку, хотя самых спорщиков никак нельзя было углядеть. Наконец, когда споры дошли до крика, гора дрогнула и поехала вместе с расположенными на ней селениями, людьми, имуществом и скотом в реку. Обнаженные, развороченные недра явили тут медь и золото. Несколько уцелевших при страшном бедствии путников — они случились на дороге выше обрыва: четверо проезжих купцов со слугами, бродячий портной и нищенка с ребенком — кинулись копать золото. Гора же возроптала вновь и повторно рухнула, похоронив под собой и не внявших повторному предупреждению копателей, и открывшиеся на миг золотые видения.
Сообщения такого рода вносили разнообразие в разговоры о повсеместных градобитиях, недородах, засухах, пожарах, убийствах, о вероломстве господ и низости черни, о неверности жен и жестокости мужей. Отдельного, хотя и беглого упоминания, заслужили людоеды, которые спугнули разбойничью шайку в тот самый ужасный миг, когда злодеи подвесили над костром путника, чтобы выпытать из него деньги. Сказанного путника, когда он хорошо пропекся, людоеды съели, оставив золото нетронутым. Так что разбойники, возвратившись, нашли в золе большой оплавленный слиток, что вывалился из жаркого.
А на закуску после такого неудобоваримого рассказа пошло известие о побоище на Романовом поле, где сошлись две огромные тучи саранчи — в междоусобном столкновении большая часть саранчового воинства полегла.
Трагические события в жизни бурых кузнечиков трогали Торчилу и Колчу не больше, чем несчастья людей. Тон непритязательной застольной беседы определял разговор, какого бы предмета ни коснулись ведьмы. Они рассуждали о бедствиях и страданиях так, как если бы не принадлежали уже сами к человеческому роду, несчастья слабых, неразумных, помраченных страстями людей ничего не задевали в закоченелых душах. Ведьмы как будто бы исключали себя из круга подверженных болезням и невзгодам смертных. Чувство неуязвимости, действительной или мнимой, давала им принадлежность к хозяину. Рукосил осенял их своей колдовской мощью и они безоговорочно признавали власть хозяина над душой и телом.
Казалось, ведьмы просидят до утра. Поджидая хозяина, они не решались спать и потому пытались бодриться разговорами и вином. Новости между тем иссякали, так же как охота говорить, а вино оставалось, ведьма начинали неопределенно прерываться, речь их звучала замедленней и глуше, они позевывали и явилась надежда, что дремота вот-вот одержит верх над усердием.
Однако сонное уединение спальни было нарушено внезапным шумом крыльев в смежной комнате, заскрипел истукан, что-то свалилось, и пред взоры ведьм явилась на пороге царица.
Ну уж, принцесса, на худой конец, — так она глянула, сверкнув очами.
И Золотинка с изумлением обнаружила, что эта расфуфыренная краля — Зимка. Лекарева дочь Чепчугова Зимка, которая, выходит, на службе у Рукосила. И служба у нее, по всему видать, не малая.
От Зимки исходила угроза. Угроза или, по крайней мере, готовность плюнуть вам в рожу. Не-тронь-меня читалось в презрительном взгляде, в очертаниях упрямого подбородка, в непреклонности лба. Угрозу или, сказать, неприступность увеличивала объемистая, сложно устроенная прическа, походившая на опрокинутый рогами вниз полумесяц. Ровно подрубленный на уровне подбородка полумесяц жестко уложенных волос распространялся по ширине до середины плеч, так что надменное Зимкино лицо покоилось в этом обрамлении, как вмурованное. Придавленная грудь упакована в тяжелую, словно броня, негнущуюся парчу.
Приподняв всколыхнувшийся подол, Зимка ступила через порог.
— Глянь-ка, сестрица Торчила, — ехидно сказала Колча, — сестрица Зимка прилетела. Вот она, наша гордость, тут стоит, ты заметила?
— Ах вот что, — приподняв брови, фыркнула девушка. — Выходит, я не поздоровалась. Какая жалость. Но если я сейчас поздороваюсь, не поздно будет? Это тебе не западло покажется, если я сейчас с запозданием скажу: здравствуй, старая стерва! — Она легонечко кивнула, доказав тем самым, что и на старуху бывает проруха — Колча лишилась голоса. — И тебе, сестрица Торчила, многие лета! — последовал поклон, более отчетливый и даже, может быть, дружеский.
Покладистая Торчила, разрываясь между враждующими товарками, неловким движением головы выразила свои ответные чувства.
— Порывай! — Зимка оглянулась на дверь. Коромысло жестко уложенных волос понуждало ее к плавным, исполненным величественного достоинства движениям, которые она с сорочьей сообразительностью переняла, похоже, у кого-то из аристократических дур. Она повела рукой, совершенно прямой, как палка, но с утомленно упавшей пястью. — Порывай, кресло!
Истукан повиновался, хотя и не столь раболепно, как это подразумевал царственно утомленный голос Зимки. Множество ржавых ключей в суставах ни при каких обстоятельствах не позволяли ему суетиться, он ступал с величавой основательностью, от которой постанывали половицы. Зимка ждала, уставившись вбок — вынужденное общество старых ведьм не доставляло ей радости.
Тем временем обнаружилось, что Порывай, доставив кресло, имеет и собственный интерес. Запуганная величественными ухватками Зимки, Торчила оставила болвана без присмотра, то есть не удосужилась ткнуть ему в рожу чем-нибудь увесистым, и Порываю хватило нескольких неспешных шагов, чтобы достичь занавеси, где три последних часа чуял он нечто лишнее. И — ра-аз! — облапил Золотинку прямо через бархат.
Занавесь сорвалась с потолочных колец, покрывая девушку удушливым пологом, она отчаянно рванулась:
— Больно же!
Опрокидывая стулья, ведьмы вскочили.
— Пожалуйста, Порывай! — со стоном сказала Золотинка. — Если вы можете меня не душить, то, пожалуйста, не душите. Если это не входит… о!.. в ваши прямые обязанности… душить… нельзя ли полегче?
Он чуточку разомкнул лапы, давая девушке вздохнуть. А потом, приняв в соображение свои собственные, неведомые никому обстоятельства, без всякой дополнительной просьбы еще раз ослабил хватку, так что можно было и повернуться.
— Так ведь это принцесса Септа! — сообразила вдруг Торчила. И надо сказать, что изумление ее от этого открытия нисколько не уменьшилось.
— У, сопля малая, девчонка Поплевина! — обнаружила свои чувства Колча.
— Здравствуй, Золотинка, вот как мы встретились! — сдержанно удивилась Зимка. — Что же ты тут делала?
— Все это время, — въедливо уточнила Колча.
— За занавеской! — ужаснулась в свою очередь и Торчила.
Все трое пожирали принцессу глазами, а истукан, нисколько не колеблясь, держал ее охапкой вместе с занавесью и медная рожа его с нечищеными зелеными глазами хранила пустой, ничего не говорящий оскал.
— Я жду хозяина, — сказала Золотинка.
— Зачем ты пряталась? — возразила Зимка. Настороженный взгляд ее ничуть не смягчился. Зимка как будто бы соображала, чего держаться, чувствительные воспоминания родительского дома, под крышей которого они свели знакомство, не принимались при этом во внимание.
— Зна-аете что, — протянула Колча. И так она тянула, невыносимо тянула эту клейкую тягомотину, что Золотинку передернуло. — Зна-аете что-о… ведь что я скажу: радоваться надо, что живы остались. Она-то ведь за спиной притаилась.
— Я ведь как прилетела, — всполошилась вдруг и Торчила, — а книга-то глядь! Открыта. Она по хозяевой книге читала.
— Вот оно что! — многозначительно молвила Зимка. — Хозяина хочет обойти. Государится, — нашла она ключевое слово. — Ставит себя выше хозяина.
Потрясенные чудовищным предположением, ведьмы переглянулись.
— А ведь надо, знаете что, остричь ей волосы, чтоб неповадно было! — оживилась озлобленная Колча. — В лохмах ведовская сила.
Невежественные сестрицы, как видно, разделяли это дикое суеверие. Зимка безотчетно скосила глаза на нижний рог своих ставших полумесяцем волос, Торчила тронула необъятный чепец, с удовлетворением ощущая, что и у нее под этим что-то имеется. Не без этого. Да и Колча как будто не видела оснований стыдится своих жидких косм, которые торчали вокруг засушенной головы, как слипшийся цыплячий пух. Внезапный замысел обкорнать роскошную Золотинкину гриву помимо всего прочего отвечал той затаенной недоброй ревности, которую испытывали ведьмы к принцессе, подозревая ее — справедливо или нет — в особых отношениях с хозяином.
— Зажми-ка ей руки, Порывай! — сказала Колча, не оставляя товаркам времени для раздумий.
Торчила получила распоряжение искать ножницы или бритву, а Зимка сочла уместным выразить Золотинке нечто вроде сочувствия.
— Мы делаем это по вынужденному размышлению, — сказала она не совсем понятно, но как будто бы с намерением утешить. — Что же еще остается, раз ты спряталась за занавеской?
— Лучше меня не трогайте, хуже будет, — хмуро ответила Золотинка. Однако она не имела возможности объяснить им, что именно будет хуже, и, понятно, ведьмы не вняли предупреждению.
— Порывай! Держи крепче! Держи же! — деятельно распоряжалась Колча.
Как тут было сопротивляться? Истукан перехватил девушку за локти, зажатая вместе с грубо скомканной занавесью Золотинка смирилась.
— Зимка, — сказала она только, — как ты после этого в глаза мне посмотришь?
— У меня есть кому в глаза глядеть! — огрызнулась Зимка, необыкновенно обозленная кротким упреком.
И, верно, Золотинка, недолгая ее подруга, не попала по случайности в круг лиц, особо назначенных для того, чтобы смотреть им в глаза. Зимка избегала взглядом подругу, догадываясь, может быть, что не то делает, и ожесточалась от этого еще больше. Колча злобствовала по самой своей природе, из потребности выместить на девчонке все свои жизненные обиды и разочарования, не могла она простить соплячке старой своей глупости — крепкого удара по голове, которым свалила когда-то девочку на песок с криком «аминь, рассыпься!» Что касается покладистой Торчилы, то она по свойственным ей добродушию и миролюбию тянулась за товарками.
Золотинка умолкла и уж не обронила ни слова, когда явились ножницы. Платок развязали, прочь полетели заколки и хлынуло тусклое золото. Был это миг, когда ведьмы дрогнули, переглядываясь.
— Налысо! — сухо распорядилась Колча, предупреждая отступничество своих сообщниц. — Под корень!
Защелкали ножницы и посыпались, опадая волны. Иногда, приподнимая веки, Золотинка видела рядом с собой Зимку, лицо у подруги было не злое, а озабоченное, застывшее. Когда Золотинку выпустили, ничьи руки не шарили больше по голове, она ощутила, что затылку холодно.
— На! — сердито сказала Зимка, подсовывая зеркало.
Золотинка увидела нечто несуразное с оттопыренными ушами. Дикие больные глаза. И неправдоподобно густые брови — ненужная роскошь на голой, что пятка, голове.
— Отрастет! — сказала Зимка, убегая взглядом.
Осыпавшиеся волосы лежали вкруг пояса на складках занавеси и на полу. Их было неожиданно много.
Но содеянное как будто не удовлетворило ведьм. Они и озлобились, и потерялись, не зная, что дальше. И, может быть, мысль о хозяине, давнее подозрение о каких-то особых, надо думать, постельных отношениях хозяина и принцессы Септы, нехорошим беспокойством уже вошла в разгоряченные головы.
— Утопить и концы в воду, — прошептала вдруг Колча для всех явственно. Но одного взгляда на подельниц, на их застывшие, сразу отчужденные лица, достаточно было ей, чтобы досадливо смолкнуть.
Немного погодя сороки все ж таки потянулись друг за другом в соседнюю комнату и принялись там шушукать, внезапно обескураживая друг друга крикливыми замечаниями. Золотинка не слушала, в осторожных объятиях Порывая она имела возможность отряхнуться и выгрести волосы из-за ворота. Она страшно утомилась и пыталась дремать, притулившись к холодной груди болвана.

Разбудил ее — если только она и вправду заснула — скрежет когтей по дереву, требовательный клекот. Шумно взвилась и хлопнула оконная занавесь — в комнату ввалился орел, подлинные размеры которого можно было осознать не раньше, чем он вскинул крылья, нерасчетливо шаркнув концами по противоположным стенам помещения. На хищно изогнутый клюв его можно было бы, кажется, и быка подвесить. Железные когти разве что доски не пробивали, когда орел со стуком переступал по полу.
Смятение, охватившее испуганно заметавшихся сорок, ясно говорило, что явился хозяин. Ударом крыла он сшиб табурет с объедками, испуганные ведьмы бросились подвигать стулья, чтобы орлу было где повернуться. А Порывай, прихватив Золотинку поперек живота — истукан вовсе не ощущал ее как обузу, потащился в смежную комнату к большому железному ящику с таким же точно орлом, который был образцом для оборотня.
Здесь у ящика и произошло обратное превращение. Орел-оборотень сунул клюв в клетку, чтобы коснуться двойника, истукан озарил их желтым светом Асакона, и Рукосил скинулся вновь самим собой.
Рукосил во всем великолепии гнева! В алых чулках, где были железные птичьи ноги, в полукафтане с пышными разрезными рукавами, что колыхались, будто перья. И повел взглядом, в котором оставалось больше звериного, чем человеческого. По клеткам метались и стрекотали встревоженные птицы.
— Так! — зловеще сказал он и поднял свечу, чтобы оглядеть зажатую в лапах болвана Золотинку.
От близкого, в лицо света она зажмурилась.
— Это что? — спросил он с угрозой, смысл которой не был еще понятен.
— Девчонка подслушивала, — торопливо сказала Колча жалким от страха и слабости голоском.
Но Рукосил в ту сторону даже не глянул.
— Как ты здесь очутилась? — спросил он Золотинку, осматривая ее безобразно стриженную голову.
— Через окно.
— Через окно, — кивнул Рукосил, будто это все ему объясняло.
Наградив тяжелым взглядом замерших в ожидании хозяйского слова ведьм, он перешел в смежную комнату и швырнул ногой рассыпанные по полу пышными кучами волосы.
— Кто остриг? — спросил он с недоброй сдержанностью. — Кто это сделал? — повторил он, озираясь на сбившихся у порога ведьм.
— Она подслушивала! Она читала книгу! Она открыла книгу! Спряталась за кроватью! — загалдели ведьмы, перебивая друг друга.
Один взгляд хозяина — жестокий и резкий — остановил эти жалкие излияния.
— Читала книгу! — повторил Рукосил, подняв брови, и медленно водрузил свечу на конторку. — Много ты прочла? — обратился он к Золотинке, которую втащил в комнату Порывай.
— Нет, — коротко отозвалась девушка.
Сороки поспешно возроптали, усматривая в ответе дерзость.
— Значит, девчонка подслушивала? — любезно спросил чародей, обращаясь опять к ведьмам.
А они, испуганные этой любезностью, замолкли.
— Было, значит, что подслушивать? — сказал он еще. И ни одна не нашлась смелости отвечать.
Рукосил снял с полки плеть, обмял в руках, подбирая тонкий ускользающий конец из сухой кожи, и глянул сузившимся глазами на Зимку; чувственный рот его под растопыренными усами напрягся. Предчувствуя, что последует, Золотинка отвела глаза и вздрогнула — свист кнута отдался в ушах раздавленным всхлипом. Короткий, закладывающий уши свист, обрываясь хлестким щелчком, перемежался стонами и воем.
— Молчать! Молчать! — приговаривал меж зубов Рукосил.
Торчила голосила, Колча отзывалась хриплыми лающими вскриками, и никто не смел молить о пощаде. Все это было столь мерзко, что Золотинка, скованная холодными руками Порывая, почти ждала и почти желала, чтобы Рукосил обойдя всех по кругу, принялся за нее. Легче, кажется, было бы разделить общую участь, чем слышать этот животный вой.
Рукосил Золотинку не тронул. Она услышала: бросил плеть, отрывистое дыхание, несколько шагов.
На щеке Торчилы вспухла грязно-кровавая полоса, не смея рыдать, ведьма только дрожала. Колча забилась в угол и стонала, скорчившись. Одна только Зимка не сгибалась, свела челюсти, но глаза… глаза спрятала. Ей и досталось больше всех: рубец на лице, лохмотьями висела окровавленная кисея.
Жестокий, как бог, с горящими глазами на бескровном лице, Рукосил резким мановением руки подал знак Торчиле. Едва ступив, та бухнулась на колени, простирая руки. Чародей приставил ко лбу женщины перстень, сверкнула красная вспышка — Торчила исчезла. На полу валялось что-то крошечное, не больше зубочистки… Зубочистка это и была — острая роговая палочка вместо Торчилы. Рукосил подобрал ее, ковырнул на пробу в зубах и небрежно сунул в карман. Колчу он превратил в полотенце, точно такое, как лежало на постели, полотенцем этим обмахнул туфли и швырнул его под кровать.
Пришла и Зимкина очередь.
— Нет! — отшатнулась она. — Я не подстилка!
Рукосил сунул перстнем в лицо и сверкнул. Девушка безобразно исказилась, теряя осмысленность, начала колебаться, словно подхваченная нестройной, раздерганной музыкой… И однако, никуда не исчезала. Власть Рукосила осеклась, верно, не была она беспредельна. Напряженный и злой, он повторил вспышку. Зимка мучительно передернулась, стала сотрясаться болезненней, пальцы ее крючились, как проволочные, в безумных глазах мерцал отсвет волшебного камня… Потом нижняя часть девушки утянулась и стала плетеным ремнем, который мотался в воздухе согласно общим биениям, в нечеловеческих положениях извивалась голова, плечи и руки… Хищно подобравшись, следил за борением жертвы Рукосил… И все рассыпалось: ремень раскрутился, Зимка обрела естественные очертания и стала на ноги, очнувшись с тягостным стоном.
— Знать наука не пошла впрок. Ты мне перечишь! — зловещим шепотом произнес Рукосил и потянулся к плети. К той самой плети, в которую он и хотел обратить девушку.
Зимка не отступила, но закрылась руками, сгибаясь под жестокими, наотмашь ударами. Когда чародей откинул плеть, Зимкина воля уж была надломлена, она стонала сквозь зубы и выла. Остальное не представляло для Рукосила трудности — он сверкнул красным камнем и пришибленная девушка упала еще одной окровавленной плетью, которую он швырнул ногой в угол.
— А теперь ты! — повернулся Рукосил к Золотинке. — А теперь ты расскажешь мне, что тут случилось, — заключил он с нарочитым смешком — он еще не отдышался от прежней ярости, чтобы действительно рассмеяться.
Замедленно перебирая слова, вялая с виду и скучная, но возбужденная внутренне мелким животным трепетом, Золотинка принялась рассказывать как это вышло: как она бежала с горы от сечевиков, как часовые не пускали и прочее.
— Не слишком ли много объяснений? И одного бы хватило, — заметил чародей.
Он выбрал в погребце бутылку вина, не торопясь отер горлышко и с полным стаканом в руке поднял брови, изумляясь причудливому ходу событий.
— А ведь ночь… — заметил он после некоторого размышления и спохватился: — Так как, говоришь, дело-то было?
— Вот что, Рукосил, — сказала Золотинка, вспомнив, что она принцесса Септа, хотя после всего, что случилось у нее на глазах, убеждение это значительно поколебалось. — Я пришла говорить начистоту. У тебя на руках Асакон. Теперь он у Порывая. Знаменитый волшебный камень, последним законным обладателем которого был волшебник Миха Лунь…
— Ошибка! — сказал Рукосил, подняв палец. — У волшебного камня никогда не бывает законного обладателя.
— Я должна понимать это как ответ?
— Разумеется. — Рукосил глядел не мигая и Золотинка почувствовала, что не в силах вынести этот взгляд.
— Ты убил Миху! — сказала она, пытаясь резкостью тона возместить сумятицу в мыслях и неуверенность. Она не могла не помнить, что стоит в железных объятиях истукана, которому стоит только чуть свести лапы, чтобы раздавить ее, как червя, и Рукосил не выказал до сих пор ни малейшего поползновения избавить ее от этой угрозы.
— Допустим, — обронил он, отхлебнув вина.
— Ты убил Миху? — ужаснулась Золотинка.
— Я вовсе не утверждал этого, — пожал он плечами.
— Где Поплева? — спросила она, отбросив всякие околичности.
— Матерью моей клянусь, что не знаю я этого человека! — воскликнул вдруг Рукосил с неожиданной, скоморошьей даже горячностью и очертил на груди круговое знамение. — Не знаю.
— Не знаешь?
— Не знаю ничего, кроме того, что это твой названный отец.
Золотинка заколебалась. Неизвестно по какой причине она никогда не думала о Рукосиле, как о лжеце.
— Поплева сопровождал Миху в путешествии по реке, — сказала она уже по-другому, без вызова.
— Видишь ли, — отвечал Рукосил как бы даже дружески (несмотря на то, что Золотинка оставалась в железной западне). — Видишь ли… Миха Лунь попал ко мне через третьи руки. С ним случилась обычная неприятность, которая преследует самонадеянных волшебников известного пошиба — западение. Ты знаешь, разумеется, — это когда оборотень нежданно-негаданно и в самый неудачный для него час скидывается в собственное естество. С Михой это случилось прямо на заставе, наверное, от страха. Когда я имел наконец с ним свидание в подвалах Казенной палаты, прошло уж две или три недели после несчастья.
— Как же тогда к тебе попал Асакон?
— Пусть это останется моей маленькой тайной, — небрежно улыбнулся Рукосил, и с этими словами забрал, наконец, у Порывая волшебный камень., Болван разогнул палец, чтобы хозяин мог стащить перстень. Теперь у Рукосила было два волшебных камня — по одному на каждой руке, желтый Асакон, и красный камень, неизвестный Золотинки по имени. — Это будет моей маленькой тайной, — повторил он, протянув руки, чтобы видеть оба сверкающих перстня сразу. — Кстати, я очень рад, что мы перешли на ты, — заметил он еще, не поворачиваясь к пленнице.
Стена. В стену Золотинка уперлась, не имея ни малейшего понятия, как продвигаться дальше. Несколько часов назад она проникла в эти покои со скоропалительным намерением вступить с Рукосилом в переговоры. Переговоры казались возможны, пока Золотинка в своей позолоченной самоуверенности видела себя соразмерной величиной: там Рукосил — здесь принцесса Септа! Сорокины пересуды и все, что произошло потом, вернули Золотинку на место, всем своим маленьким существом она ощутила, что торг невозможен. Сюда можно придти для того, чтобы сдаться. И служить. Здесь все берут целиком, не оставляя ничего своего. Торг невозможен, только простой размен: отдать свое полностью, чтобы по соизволению хозяину получить частичку чужого. Может статься, этого чужого дадут много, больше, чем даже предполагаешь, дадут — хоть захлебнись, только никогда уже не вернут твое.
Это нужно уяснить заранее, до того, как переступишь порог или влезешь в окно. Нельзя отдать себя понемногу или чуть-чуть, как бы не взаправду, — Рукосил возьмет все.
— Скажи своему болвану, чтобы пустил меня в самом деле! — сказала она по возможности небрежно.
Рукосил будто не слышал.
— И кстати, ты училась волшебству по каким сочинениям? — спросил он вдруг, снова вспомнив недопитый стакан.
— Я не училась, — хмуро отозвалась Золотинка. Она устало навалилась на подставленную Порываем опору. — Правильной науки я не прошла. Мне знакомы только «Немая книга» Лулия и «Хроника двенадцати врат».
— Как? — хмыкнул Рукосил. — Ты наловчилась привораживать рыб по книге этого безмозглого интригана? Занятно. Это и само по себе походит на чудо. Что ты еще умеешь?
— Ничего, в сущности.
— Ни-че-го, — протянул Рукосил, раздумчиво перебирая каждый звук, и пригладил бородку, чтобы заострить ее еще больше. Теперь, когда приступ неистовства прошел, можно было заметить, как чародей измотан: глаза окружала нездоровая синева, щеки запали. Видно, выпал ему большой перелет и дурные хлопоты. — Ты разобрала что-нибудь в «Дополнениях»?
— Нет.
— Искала ключ?
— Искала.
— Ошибаешься, ключ не нужен. — Он обратился к книге. Золотинке не трудно было разглядеть, что письмена появились сразу, как только волшебник принялся листать.
С третью долю часа чародей сосредоточенно полистывал и читал, не вспоминая заточенную в руках истукана девушку. Но, захлопнув книгу, сразу к ней обернулся.
— Соберись с духом, — сказал он беспристрастно и строго. — Тебе предстоит испытание. Главное в твоей короткой жизни, возможно, последнее.
Глаза, погруженные в синеву утомления, бестрепетно сомкнутые губы — они не лгали. То, что двигало сейчас Рукосилом, было больше, значительнее пустого желания позабавиться испугом беспомощной девушки. И такая строгость чувствовалась в выражении лица, в законченных, собранных движениях, что можно было вообразить, будто опасность, которую он имел в виду, грозила волшебнику не в меньшей степени, чем Золотинке.
Она не умела собраться с духом, но испугаться тоже не находила сил. Нравственная усталость, замешанная на какой-то придавленной лихорадке — вот, что она испытывала. Не то же ли чувствовал Юлий, утверждая, что бросится в пропасть, подумала она вдруг с пронзительным сожалением.
Рукосил надвинулся, но дыхание его не ощущалось. Зажав Асакон щепотью, он провел его, не касаясь, вдоль Золотинкиных губ и в желтых двоящихся гранях камня затеплилась жизнь.
— Ты хочешь зарядить об меня Асакон? — спросила Золотинка пересохшим голосом.
— Вроде того, — отозвался он, не отвлекаясь.
Поднял камень выше, вдоль переносицы на лоб, крестообразно его расчертив, и с той же всепоглощающей сосредоточенностью повел его дальше, обнося стриженное темя, виски, затылок. Потом спустил Асакон на грудь, к сердцу.
— Держи крепче! — жестко велел он Порываю. Между словами была глухая тишина. — Перехвати, чтобы не дернулась. Левую руку!
Захват придавал ребра, холодная лапа легла наискось через колени, так что Золотинка, прижатая к медному человеку, сделалась совсем плоской, неясно было, где держалась душа. Рукосил прижал лишившуюся подвижности пясть, а камнем коснулся ногтя.
— Ты умрешь, — прошептал он с искаженной полуулыбкой.
Золотинка ощутила режущую грань Асакона. Коротко, без воздуха она вздохнула и остановила сердце — совсем.
Слепящий свет ударил снизу сквозь опущенные ресницы. Золотинка вскрикнула, ушибленное сердце скакнуло, вырываясь, она тискала зубы и жмурилась. Судорожно сомкнутые веки не защищали ее, Золотинка видела расходящийся кругами золотой жар. Асакон проколол зажатый намертво палец, колыхнулась нестерпимая боль. Чья-то ладонь грубо ударила по губам, чтобы зажать рот, да Золотинка и крикнуть не могла — горячий огонь палил внутренности, сжег язык и гортань. Ни крикнуть, ни вынести — сознание помутилось.
Потом она обнаружила, что видит. Сначала видит, потом чувствует. Голова угорела и полнилась удушливым чадом. Комната стала на дыбы, пол торчком и все, что к нему пристало, не падало; пустая бутылка, лежа на боку, не катилась под уклон, а Золотинка не находила это удивительным.
Пахло кислым. Это был соленый вкус крови — Золотинка прикусила губу.
Со стоном, едва внятным, она приподняла мутную голову, и все поехало, вернувшись на место. Прежнее, что она видела, было только зрелищем без всякого понятия, зрительный образ явился раньше сознания, а теперь с ним соединился и наполнился смыслом. Золотинка висела в лапах Порывая. Вот были ноги Рукосила. А сам он уставился в столбняке, губы расслабленно приоткрыты.
Взоры их встретились.
— Я — гений, — вымолвил он подавленно.
Золотинка очнулась уже настолько, что способна была оценить несуразность этого заявления.
В выжженном ее существе ощущалась пустота. Холодящая пустота, где гуляли, поднимая пепел, сквозняки. Пустота эта полнилась тихим, едва шелестящим звоном и разрасталась, пустота раздувала Золотинку изнутри неприятной легкостью. Пустоты было много, Золотинка ощущала себя оболочкой, которая содержала в себе беспредельность. Вещный мир — стены, шкафы, Рукосил, кровать — заключал в себя Золотинку, а изнутри подпирала ее раздувшаяся без границ пустота, и эта неустойчивость на рубеже двух миров, один из которых заключал в себе другой, отзывалась тошнотой и головокружением.
— Как ты себя чувствуешь? — с необыкновенной, приторной заботливостью спросил чародей, непроизвольно растопырив руки, словно имел намерение обхватить Золотинку со всех сторон, чтобы она не могла раздуваться и дальше.
— Слабо, — пробормотала Золотинка, с удивлением слушая собственный голос.
— Так! Она чувствует себя слабо! — откликнулся чародей бессмысленным смешком. И кинулся куда-то, схватившись за виски, — полутора шага не сделал, как возвратился. — Знаешь ли ты, чудо, что на этом ли месте, на другом — тут скончалось восемь человек. Покрепче тебя были! Ты девятая. И жива! — Снова он хохотнул, давая выход возбуждению. — Ощущаешь что-нибудь особенное?
— Не-ет…
— Нет! — восхищенно повторил чародей. — Нет! Ничего особенного! Представьте, она не чувствует ничего особенного! — Он лихорадочно огляделся в поисках свидетелей небывалого события. Но приметил только лишь истукана: — Для чего ты держишь Золотинку, Лоботряс? Пусти ее сейчас же!
И кинулся подхватить девушку, принял ее под мышки, но не усадил на стул, как порывался, а обнял, прижал к себе и клюнул губами стриженную колючую макушку. Он успел еще несколько раз — десяток! — поцеловать такие же колючие виски, затылок, поцеловать ухо, лоб, нос, щеку, губы, когда Золотинка начала сопротивляться.
— Послушай, девочка моя, чего ты сейчас больше всего хочешь? А? Хочешь вина? Я налью вина! Всё! — суетился он.
— Где отхожее место? — грубо спросила Золотинка. — Я околела стоять.
Совершенно потрясенный, словно он никогда и не знал, слыхом не слыхивал о существовании таких мест, чародей глядел на девушку в целомудренном изумлении. Потом вскрикнул «о!» и бросился показать дорогу, для чего пришлось подвинуть загромождавшую проход клетку с орлом и пройти в какой-то коридорчик.
— Там темно. Возьми свечу, вот! — Все делалось в лихорадке.
Едва Золотинка пристроила не без поспешности подсвечник и заперлась в крошечной, но вполне приспособленной к делу коморке, Рукосил постучал:
— Послушай, девочка! — Она растерялась и не отвечала. — Ты там?
— Там.
— Послушай, ведь я же гений! Живой гений — это я! Да что там, ха, больше! Больше! Хочется пробить потолок. Задушить кого-нибудь. — Он сильно стукнул дверцу — просто в избытке чувств. — Как все сошлось? Невероятно! Всякий на моем месте потерял бы надежду после того, как сжег восемь человек. Всякий давно бы остановился… Послушай, девочка… Ты слышишь? Ведь мы с тобой, что! мы с тобой овладеем миром! Слышишь, мы овладеем миром! — Он требовательно постучал.
Золотинка не ответила.
— Ты слышишь?
Золотинка слышала.
— Ты меня видишь?
Золотинка видела.
— Вижу! — проговорила она вдруг, не осознав еще толком чуда. Сквозь двери и сквозь переборку она видела, как Рукосил метнулся по коридорчику, не в силах стоять на месте, и тотчас вернулся. Все это она видела. Хотя и не так ясно, как воочию. Пришлось тронуть переборку, чтобы убедиться, что преграда не растворилась, не разошлась туманом.
— Что? В самом деле? — воскликнул он, уловив восклицание. — В самом деле, видишь? — Но ответа не дождался и заговорил: — Могущество мое велико! Я один из могущественнейших волшебников современности. Едва ли найдется десять-двадцать человек, которые могли бы стать со мной вровень. И никто в Словании. Могущество мое велико, но еще не взошло в зенит. Слышишь?
— Слышу.
— Слава моя впереди. И каждый, кто окажется рядом со мной в час торжества, разделит грядущую славу. Вдвоем с тобой мы сумеем омрачить солнце. Ха! — возбуждение прорывалось ненужными, ни с того ни с сего смешками. — Это судьба. Судьба в образе пакостной старухи Колчи свела нас с тобой. Значит так велел рок — ты принадлежишь мне! А я… я подниму тебя на высоту, где не достанет тебя ни зависть, ни месть… И все равно ведь и в ум не вместить, как это все вышло? Я сжег восемь человек — можешь гордиться. Я рассеял их пеплом, для того, чтобы в девятый раз получилось. Получилась ты. Может, стечение обстоятельств? Что-то необыкновенное было у тебя на душе. А?.. Может, через месяц-другой ты не смогла бы вынести страшной встряски. Только сейчас. Может быть, раз в жизни. Но я это сделал, я нашел, уловил миг. Я определил меру. Потому что я гений. Тут ведь какая штука, давай объясню: нужно сопротивление. Твое сопротивление. То, что я совершил, возможно только взаимодействием, на острие двух сил, в их столкновении. Не иначе. Я ничего не смог бы тебе дать, если бы ты сама не способна была взять! Вот ведь как! Ни один чародей не даст тебе ничего, если ты не способна взять! Нужно сопротивление предмета. Твое сопротивление, плотность нужна, стойкость на изгиб и на растяжение. Сопротивление это я замечал у Зимки, но не решился ее испытывать — сгорит. Я сделал ее доносчицей, сорокой-доносчицей, это предел, большего она не достигнет. С тобой все иначе. Да. А все сопливые золотинки, что бегают по улицам, ты права, их много. Гораздо больше, чем ты воображаешь. Но они торопятся, когда заблестит приманка. И на этом все. Что-то сломалось, и дальше ничего не выходит. Поманишь меньше — соскальзывают, поманишь больше — лоб расшибут. Тут нужна мера, непостижимая мера сопротивления и мера сотрудничества, ее невозможно уловить. Постоянно нарушенное и постоянно восстановленное равновесие. Равновесие в движении. А это очень трудно. Свалить чашу весов проще простого. Настоящее совершенство и, значит, могущество, включает в себя и силу, и слабость в их взаимном равновесии. Добро и зло. Сопротивление и податливость. Медлительность и поспешность. Меру эту невозможно определить заранее — вот где трудность. Мера нарушается, едва только ты ее достиг. Тем-то как раз и нарушается, что ты достиг, момент достижения уже и несет в себе залог будущего разлада…
Золотинка шумно спустила воду.
— …И вот я нашел тебя. Ничего особенного поначалу… и — нет! Не так-то это все просто. Как все намешано — в невероятном сочетании. Я это понял и увидел — я, потому что я гений. Вдвоем, слышишь? Вдвоем, — припав к тонкой дверце, Рукосил заговорил горячечным шепотом, — может быть… этого никто не знает, но возможно… мы составим с тобой совершенную пару, в которой соединились добро и зло. И тогда… тогда мы смогли бы все. Эту будет полная, беспредельная и неоспоримая власть. Ты и я. Мы соединим добро и зло воедино, что не удалось древним, что не сумел Ощера Вага. Мы это соединим и, значит, мы поставим мир на колени. Тайна совершенного могущества тут: соединить добро и зло! Мне всегда не хватало тебя, именно тебя, я это чувствовал. Когда же мы станем единой волей… о! кто тогда устоит?!
Золотинка стояла перед дверцей. Ничто не удерживало ее больше в коморке, но и выходить не решалась, не зная, чем встретить Рукосила, как глянуть и что сказать.
Голос его почти исчез и воспрянул:
— И тебе никуда не деться! Никуда от меня не уйти, потому что я тебя сотворил!
— Каким образом? — не выдержала Золотинка. Прихватив свечу, она вышла в коридор.
Рукосил ждал ее в темноте — слабо освещенный проем в торце узкого прохода почти не ослаблял сумрака.
— Смешная! — любовно заметил он, глянув на ушастую Золотинкину голову. — Они сделали все, чтобы тебя изуродовать. Хочешь, я отдам тебе всех троих в полное распоряжение? Ты сотворишь из них три чучела.
Золотинка неопределенно пожала плечами. Суетливые ухватки Рукосила были ей неприятны. Она отвернулась. Ничего не оставалось, как возвратиться в прежнюю комнату, где была стойка с книгой, на полу валялись мусор, объедки и копны стриженных волос. Порывай стушевался и чернел в углу, не существуя для других так же, как и для самого себя.
— А мастерский был ход, — говорил Рукосил, следуя за девушкой неотступно, он дышал ей затылок. — Как это тебе понравилось?
— Рукосил, я не понимаю, о чем вы толкуете и ваше красноречие, боюсь, пропадает втуне, — сказала она, отпускаясь на стул.
— Не понимаешь?! — вскричал он вдруг слишком громко и схватил спинку стула, словно желая его из-под Золотинки выдернуть. — А то ты понимаешь, что я тебя сотворил? Где бы ты сейчас была, если бы я не создал из ничего принцессу Септу?
Золотинка подняла глаза.
— Да! Именно! — склонил он ожесточенное лицо. — Ты думала принцессы так на дороге и валяются? Знаешь чего это стоит сладить одну порядочную принцессу? Подобрать подходящих родителей, тоже принцев, — трудно ведь иначе объяснить, почему у принцессы родители дровосеки. Я должен был проверить родословные счеты и убедиться, что родители надежно умерли. Наконец, что тоже немало, составить правдоподобное и жалостливое письмо. Которое к тому же надо было испортить на самых трогательных местах, чтобы сохранить хотя бы существенное.
— Вы хотите сказать, — проговорила Золотинка ровным голосом, — что принц Рей и принцесса Нилло вовсе не мои родители?
Рукосил фыркнул, вскидываясь.
— Как же Юлий был прав, — прошептала Золотинка самой себе.
— Подсунуть Санторинам новую родственницу — я тебе скажу, это штука!
— Но зачем? Зачем вам это?
— Я развлекался, если хочешь. Я должен был покрыть твою душу коркой позолоты. Слишком наивная и слишком пылкая у тебя душа, чтобы вот так вот сразу сунуть ее в огонь. Я понял тебя тогда еще, когда ты сверкала глазами и взяла Юлия за виски. Когда ты поднялась до пророчества. Я был озлоблен и очарован. Я увидел сильную, страстную и возвышенную душу — подходящий предмет для опытов. Я обомлел от редкой удачи. Такие не валяются на дороге. Конечно же, нельзя было тебя упускать. И я решил пропустить тебя через искус, чтобы подготовить опыт.
— И выходит… что Нута тоже ведь не моя сестра, — молвила Золотинка в тягостной замедленности чувств.
— Нута! Нута! Что тебе Нута! — бросил Рукосил, отстраняясь с необъяснимым раздражением. Он обошел стул с другой стороны и снова ухватил спинку. — Такие Нуты грязь под твоими ногами. Ты великая волшебница!
Сказал — и сам поразился, что это было сказано. Осекся, словно бы сам себе не поверил.
— Ты можешь волхвовать без волшебного камня, — продолжал он по возможности бесстрастно, в бессознательном побуждении исправить слишком сильное впечатлением от собственных слов. — Как это будет не могу сказать наверное. И никто не знает, потому что такого никогда не было и быть не может. Но ты уже видела меня через стену. Когда захотела. Ощера Вага предполагал нечто такое, но не более того. Пользуясь гениальными догадками Ощеры, я и поставил опыт. Девять опытов. Кое-какие соображения есть и на будущее. Могу сказать, это все не так просто и, пожалуй, небезопасно — для тебя. Но особенно не заблуждайся: против хорошего камня тебе не постоять. И вообще не обойтись без меня, твоего создателя. Без меня ты ничто. Ты погибнешь, как выброшенный из парника цветок.
Снова он обошел кругом, чтобы взяться за стул с другого бока. Поднявши голову, Золотинка провожала его взглядом.
— Я предлагаю тебе союз.
— Для чего?
— Чтобы господствовать над миром.
— Разве мир нуждается в нашем господстве?
Рукосил оставил стул и отстранился.
— Придет время, — сказал он, защемив в правой руке выпрямленные пальцы левой, — мы с тобой среди бела дня помрачим солнце.
— Пусть светит, — невольно улыбнулась Золотинка. — Зачем омрачать солнце? Пусть будет.
— По манию твоей руки завоют хищные звери. Содрогнется гора, замутятся воды. Задует полуночный ветер, собирая грозовые тучи, и обрушится град, так что каждой льдиной зашибешь корову. Не укроется от тебя золотая жила, залежи яшмы и нефрита. Ты увидишь сквозь стены все, что происходит в жилищах людей. Ты услышишь на расстоянии, ничто сокрытое не останется для тебя тайной. И придет время, пусть не сразу, ты взлетишь. Может быть, ты взлетишь. Нет, — перехватил он взгляд Золотинки на измазанное полотенце, что было прежде Колчей, — совсем не это, оборотничество не большая наука. Я имею в виду другое, то, что мало кому доступно: ты станешь летать простым побуждением летать.
— А вы? — с деланным простодушием спросила Золотинка. — Вы умеете летать?
Вопрос не понравился Рукосилу, он сухо ответил:
— Последний летающий человек разбился более трехсот лет назад.
— Хорошо. Допустим. Но как же мы будем овладевать миром. С чего начнем?
— С малого. Сначала ты возьмешь Юлия и вместе с ним власть над страной.
— А как же законный государь, отец Юлия Любомир Третий?
— Я сокращу срок правления Любомира, как только в этом возникнет надобность. Но ты начинаешь углубляться в частные и малозначащие подробности. Ты не сказала еще да!
— Но я говорю нет! — молвила она, глядя ясными глазами. Такими огромными на стриженной, голой, как пятка, голове с оттопыренными ушами.
Рукосил хрустнул пальцами. Потом он протяжно вздохнул, не разжимая сомкнутых губ, обошел Золотинку вокруг, наступая повсюду на разбросанное руно волос, и мягко опустился на кровать. Несколько помедлив, закинул на постель ногу и непринужденно откинулся, оставив другую ногу на полу.
— Почему же? Почему нет, когда очевидно да?
— Почему? Мне кажется, ваше предложение, если взять его в целом, мало понравилось бы Поплеве. И едва ли нашло бы одобрение Тучки. А летать… что ж, летать — да, хорошо! — Золотинка тоже вздохнула.
— Странный ответ, — протянул Рукосил, сдерживая себя. — Странный ответ. Нелепый. И неумный. Нет, не умный ответ. Кто такой Поплева, извини меня? Кто такой Тучка? Разве летописям известны мыслители с такими сомнительными именами? Что за люди Поплева с Тучкой? Чем они прославились? В чем назначение этих людей? Зачем они, наконец? За-чем они? — проговорил он с нажимом.
— Я сказала нет, — повторила Золотинка. Она глянула на прикрытое занавеской окно, намечая путь к бегству.
— Смело, — молвил Рукосил с невольной дрожью в голосе, и дрожь эта удивила Золотинку. — Смело, — повторил он, коснувшись указательным пальцем виска. Казалось, ему требовалось усилие, чтобы удерживать палец в этом положении. — Ну что же, смелость твоя имеет основания. Я не могу тебя уничтожить, только что породив. Не готов к этому. Я дам тебе время одуматься, потому что… потому что… — голос дрогнул, и он не закончил.
Но Золотинка глянула и прочитала в его глазах:
— …Потому что на сердце моем непостижимая тяжесть и в груди стеснение. — Глаза у него были страдающие.
Потом он поморщился, как от зубной боли, и резко поднялся.
— Провожу тебя на корабль принцессы и по дороге придумаем объяснение для несчастного происшествия со стрижкой. А к разговору мы вернемся, как только у тебя появится, что сказать. Я не тороплюсь и не тороплю тебя. Пока нужно просто выспаться. Просто очухаться, — добавил он с неискренней улыбкой.
Золотинка тоже поднялась. И оказалось, что она встала для того, чтобы очутиться в объятиях Рукосила. Он цепко ее обнял, прижимая к себе всем телом, и сразу осыпал поцелуями — куда пришлось, в ухо, в висок, в шею, потому что Золотинка извивалась. Сопротивление ее стало отчаянным и грубым, как только она осознала, что в действительности происходит. Она отбилась локтями, кулаком, готова была кусаться, впадая в бешенство, и все равно в ужасном, унизительном бессилии не могла одолеть пробужденной мужской силы, тоже яростной… Рукосил оскорбился. Внезапно он отшвырнул девушку, раздувая ноздри.
И кажется, едва удержался от грязного слова.
— Не надо провожать! — воскликнула Золотинка, сверкая глазами. — Я ухожу. Совсем.
Она распахнула оконную занавеску во всю ширь — небо обнажилось светом, берег поплыл, утратил неизменность и пришел в движение. По застылой, еще совсем ночной воде расходящейся полосой тянулась взбитая веслами рябь; мерный, как вздохи, слышался скрип уключин. Над каменистым яром по левому берегу Белой, осиянная солнцем, горела вершина скалы. Утреннее солнце всходило позади гор и потому обращенные к реке увалы и самый плес лежали в нетронутой тени.
Золотинка не мешкала. Одним взглядом схватила она это дивное зрелище и нырнула в оконный проем, перекинувшись животом через опору, так что чародей только-только не получил ногами в лицо. Плюхнулась она на спину довольно неловко, а когда всплыла, обнаружила резную корму насада далеко от себя саженях уже в пятнадцати. Рукосил глядел, высунувшись из окна по пояс.
Снизу по реке выгребал другой корабль, ряды длинных весел широко забирали по сторонам, а намокшая одежда стесняла движения. Нужно было поспешать, чтобы не попасть под весло.
Золотинка выбрала правый берег, здесь более пологий, чем левый, и через малую долю часа выбралась по осклизлым камням на сушу. Отжать одежду можно было в укромном распадке; тут Золотинка дождалась, когда пройдет караван. Потом пробралась на коленях в колючие заросли, растянулась на траве и без единой мысли уснула.

Солнце стояло высоко, когда Золотинка очнулась. Низкий терновник не давал тени, от жаркой духоты разламывалась голова, и Золотинка, потягиваясь, застонала. Но только совсем уж продравши глаза, она осознала, что разбита болезнью. Эти тягучие расслабленные ощущения трудно было объяснить солнечным ударом и жарой. Скорее уж огневица или моровая язва, как описывают их врачебные сочинения. Но чума, откуда ей взяться?
Непривычно жесткий затылок разве что не потрескивал под рукой. Ничего не хотелось, вялость в мыслях, расслабленность в теле. Все ж таки, хоть и не сразу, пришлось сесть и осмотреться. Высоко в небе парили немногим крупнее точки орлы. Если это были Рукосиловы соглядатаи, высоко же они забрались. В кустах шебаршилась и посвистывала всякая мелкая птаха, слишком суетливая и бестолковая, чтобы она заслуживала внимания.
А на реке — Золотинка встала — выгребали вверх по течению сечевики, два струга человек по тридцать. Полуголые, в ярких шапках гребцы. Не слышно было песен и громких разговоров, даже скрип уключин едва различался — сечевики чуяли великокняжеские суда и держались настороже. Берега, похоже, их не особенно занимали, они не ждали ни врагов, ни друзей, и главное, не ждали добычи. В этом глухом краю оседлого населения, считай что, и не было — сечевики не позволяли распахивать землю и потому удерживали свою зыбкую власть на десятки и сотни верст окрест.
По малом времени Золотинка отправилась искать ручей. Широкая ложбина, сплошь заросшая тальником, глубоко вдалась тут в берег и, незаметно поднимаясь, переходила в лесистые нагорья. Ручьи сбегали повсюду, и скоро Золотинка услышала легкое журчание: мелкая быстрая речка струилась между камней.
Перегнувшись с бережка, Золотинка сунула голову в ледяную воду, и как будто бы полегчало. Нужно было бы теперь искать тропу и что-то похожее Золотинка как будто видела. Она вернулась назад, но обнаружила не тропу, а заброшенную дорогу, настоящую мостовую из ровно уложенных камней, между которыми пробилась высокая трава. С боков дорогу теснил кустарник, но идти можно было не дурно.
Справа посверкивала речушка, старый шлях уводил понемногу на плоскогорье, прочь от Белой. В скором времени Золотинка вступила под высокие своды дубравы и еще раз спустилась к воде, чтобы окунуть голову.
Павшие деревья загромождали во многих местах дорогу, но сподручнее было перелазить замшелые стволы или обходить стороной вывороченные корневища, чем искать тропу в непролазной чаще — Золотинка держалась мостовой. Стало совсем тихо, птичий гомон остался на опушке, тесно сомкнутые вершины дубов и кленов скрывали от крылатых соглядатаев. Золотинка не замечала тихого покоя дубравы — нестерпимая головная боль изводила ее, приходилось сжимать виски и останавливаться со стоном, чтобы зажмуриться. Плохо запоминая дорогу, тащилась она в поисках подходящей норы или берлоги, какого никакого убежища, чтобы свалиться там и залечь, как раненый зверь.
…Но никак не могла миновать побелевший скелет поперек дороги. Сквозь глазницы и ребра проросла крапива; можно было различить клочья истлевшей одежды… Серебряная пряжка на изъеденном плесенью ремне. Ржавый нож словно пророс сквозь распадающийся чехол.
Золотинка тупо стала, напрасно пытаясь сообразить, нужно ли испугаться и повернуть назад. Никак не получалось припомнить, чем же руководствуются в таких случаях благоразумные люди. Голова ломила так, что все казалось едино: что возвратиться к реке в лапы к сечевикам, что углубляться и дальше в царство мертвых, где человеческая нога не ступала, наверное, с незапамятным времен… или выбираться на безлесные кручи, чтобы облегчить службу пернатым соглядатаям Рукосила.
Во всяком случае, определенно, в лесу было не так жарко… и это решило дело. Не тронув скелет, Золотинка обошла заросли крапивы, и пошла по дороге, прокладывая путь среди редкой, но высокой травы.
Немного погодя повстречался ей крутой каменный мост, сплошь обросший ракитником; по правую руку она приметила омут, где можно было искупаться, и торопливо поскидала одежду. Окунувшись раз и другой, Золотинка осталась в холодной воде и замерла, приглядываясь к переполошенной речной живности. Мысль о еде не всходила в помраченную голову, но стоило только потянуть руку, как целая стайка рыбы-пеструшки, форели, послушно рванулась на зов — Золотинка бросила рыбку на траву, бездумно и мимоходом, а не из какой осознанной необходимости. Рыба давалась легко, вообще без усилия. Можно было прогнать ошалелый косячок вокруг себя и меж голых ног…
Забавляясь, Золотинка осознала, что боль уходит, проваливается куда-то, как хлынувшие через выбитое дно воды. В пустеющей голове остается шум. И понемногу возвращаются мысли. Не совсем доверяя еще подозрительно быстрому, почти мгновенному исцелению, она медлительно вскарабкалась на откос, где продолжали биться и поскакивать рыбешки, и безотчетным движением потянулась отжать волосы, которых однако не было.
И так с занесенными вверх руками, забрызганная и холодная, ахнула она, прохваченная ознобом, — на краю прогалины седой волк.
Матерый лесной убийца ростом с теленка. Свалявшаяся шерсть висела лохмами, красные, воспаленные глаза не мигали.
— Послушай, приятель, — чужим голосом сказала Золотинка, опуская руки, — я дам тебе рыбу.
Она не решилась нагибаться, опасаясь что зверь бросится, а легким манием пясти, не оборачиваясь к реке, вызвала из глубин омута две-три пеструшки и бросила их что было мочи внахлест на берег. Резвые рыбешки подскочили выше колен и шлепнулись одна за другой между Золотинкой и волком — зверь попятился.
— И вообще пойди прочь. Чего уставился, мне нужно одеться, — сказала Золотинка, развивая успех.
Волчьи губы скривились, складка пошла по зубам назад — волк то ли оскалился, то ли ухмыльнулся, изобразив улыбку, и потом отступил в заросли, где остался, приметный между ветвей. Кажется, он подглядывал, зачарованный обнаженной плотью, — мельканием влажных рук, гибким извивом стана, подглядывал он, когда девушка натягивала шаровары и прыгала на одной ноге. Однако Золотинка не решилась испытывать судьбу и гнать зверя еще дальше, а старалась, напротив, не торопиться, чтобы не выдавать страха, потому что не знала, что делать дальше.
Не успела она одеться, как волк покинул заросли.
— Ты оборотень, — сказала Золотинка.
И он кивнул вполне отчетливо.
— А я волшебница Золотинка. — Это было, наверное, не слишком большое преувеличение. — В вашу глушь я забрела так… посмотреть.
Но оборотень, похоже, не очень-то доверял этой деланной беззаботности и не спускал с Золотинки глаз. Жутких размеров зверь, такой и быка завалит.
Нащупав в реке рыбину побольше, она повела пястью — так, с важным помаванием рук значительнее получалось и наглядней. Большая пеструшка пробила в брызгах водную гладь и выскочила крутой дугой, чтобы шлепнуться, подпрыгивая, под самые волчьи ноги.
Зверь вздрогнул кожей. И вдруг — плюхнулся на брюхо. Пополз, перебирая лапами и задирая вверх морду. Девушка молчала. Подобравшись ближе, подобострастно извиваясь на брюхе, он лизнул носок туфли.
— Ты готов мне служить, — вывела заключение Золотинка. Она не забывала и об осанке — достаточно величественной на этот случай.
Оборотень кивнул раз-другой и снова лизнул туфлю.
— Ну что ж, служи! — великодушно разрешила Золотинка. Выбирать-то особенно не приходилось: лучше было принять сомнительные услуги лесного разбойника, чем прямо, без разговоров очутиться у него в зубах. — Рыбу ешь, твоя рыба.
Голодный, он не ожидал второго приглашения, и девушка опять поежилась. Матерый зверище ростом Золотинке в пояс, чавкая, роняя слюну, принялся пожирать улов. Когда он переступал, в холке выпирали суставы, на запалом животе ходили ребра. Но лапы… широкие лапы с огромными черными когтями жестоко вонзались в нежное тело рыбы и рвали его клочьями.
— Что ж, теперь служи! — молвила Золотинка, когда все было съедено — с потрохами.
Несмотря на подобострастные ухватки зверя, она нисколько не заблуждалась относительно подлинного его существа и, по правде говоря, опасалась всякой заминки, которая могла бы поставить под вопрос не устоявшиеся отношения. А волк понимал службу как-то по-своему, он дошел до края прогалины и требовательно оглянулся. Золотинка тотчас же поняла, что это не приглашение, а нечто большее.
— Хорошо пойдем, — сказала она, покоряясь обстоятельствам.
Часто оглядываясь, волк повел ее прежней мощеной дорогой. Какой-нибудь час спустя они поднялись на плоскогорье, последний раз далеко-далеко показалась за лесом великая река и снова пошла дремучая пуща с неохватными дубами, липами, ясенем и ореховым подлеском. Все чаще встречались и кости: проломленные черепа, вросшие в землю, распадающиеся останки. Золотинка старалась не выказывать ни удивления, ни страха и почти не вздрагивала случайно попадая ногой на обломок ребра — серый ее проводник оглядывался пристальным и пытливым взором, словно проверяя ее на слабость.
Здесь было царство волка: попадались старые и свежие следы с когтями, но ни одного копыта, ни одного отпечатка человеческой ноги. Волчьи следы сбегались в тропу, тропа вывела к заросшей мелколесьем поляне. За молодым березняком и малинником выглядывал старый, посеревший от времени частокол, а за ним крутая тростниковая кровля. Распахнутые до половины ворота ушли в репейник и покосились. Обширный двор перед высоким каменным домом зарос выше головы крапивой и в этой чаще тянулись узкие кривые тропинки. Мелко истоптанная земля, остатки сухого помета, раздробленные кости.
Следы запустения, как трупные пятна, отметили большой, когда-то ладный дом неравномерно и прихотливо. Сложенные из дикого камня стены казались совсем крепкими, толстая кровля из темного тростника сохранилась на диво, хотя и поросла мхом. А окна стояли в разнобой: иные были закрыты ставнями, иные посверкивали неправильных очертаний слюдяными оконницами. А те, что брошены были настежь, разрушились — многолетние сквозняки, нахлестанные дождем ветры, метели выбили слюду, обнажив перекошенные свинцовые переплеты. И летом и зимой оставалась нараспашку дверь и, видно, уж не проворачивалась в ржавых петлях. Загнил порог, плесенью цвели в сенях половицы. Сыростью и тлением несло из отверстого зева двери. И застоявшийся запах псины. Жужжали жирные отъевшиеся на падали мухи.
— Зачем ты меня сюда привел? — сказала Золотинка, подозревая самое худшее. — Нечего мне здесь делать. — Она обернулась на ворота — волк перехватил взгляд.
Прихрамывающим шагом он возвратился вспять, стал на пути и ощерился самым немилосердным образом.
«Ага! Обратно меня не пустишь!» — сообразила Золотинка. Но догадка ее, прямо скажем, не многого стоила.
— Ты здесь живешь? — сказала она вслух.
Оборотень кивнул.
— Мне здесь не нравится. Здесь воняет.
Волк не освобождал прохода, но как будто задумался и даже понурил голову в неразрешимой потребности объясниться. Потом вздохнул, как будто, встряхнулся и выразительно мотнул головой, призывая волшебницу за собой. Они обогнули дом и, миновав хозяйственный двор с давно развалившейся телегой, перед которой валялись в оглоблях растасканные лошадиные кости, вступили в сад, совершенно заглушенный крапивой, бузиной и волчцом. Под старой полузасохшей грушей волк огляделся и обозначил место. Но рыл он землю не долго, а возвратился с Золотинкой в амбар, где показал ей липовую лопату с проржавевшей оковкой.
Пришлось, однако, прокопать порядочную канаву прежде, чем лопата звякнула и в земле обнажилось донышко опрокинутого горлом вниз кувшина. Напрягаясь спиной, Золотинка вытянула неимоверно тяжелый сосуд и не успела его поднять, как завязанное смоленой тканью горло прорвалось и под ноги неудержимым потоком хлынуло золото, серебро и медь.
Тут были готовизна — должным образом отчеканенное золото, ходячая монета, и узорочье — золото в украшениях, — все вперемешку. Но одного взгляда хватило Золотинке понять, что волшебного камня нету. Остальное ее занимало гораздо меньше.
— Да, — сказала она, разочарованная в глубине души, — богатство нешуточное.
Воспаленные глаза оборотня бегали, когда он оглядывал рассыпанные в земле разномастные монеты. Тут попадались и стертые, самые редкие, серебро отличной чеканки, были тут двойные гроши последних Любомиров и даже Святовита. Было узорочье с потускневшим, безнадежно потухшим жемчугом.
— Так ты, значит, хотел, чтобы я выкопала для тебя клад?
Нет оборотень хотел не этого. С некоторой заминкой он признал, что ожидал от волшебницы совсем не этой услуги.
— Зачем тебе деньги?.. Или ты хочешь, чтобы я взяла себе? Половину?.. Всё?..
На этот раз она не ошиблась. Всё, подтвердил оборотень.
«Чем же я должна заплатить?» — задумалась Золотинка. Ответ, конечно же, лежал недалеко.
— Хочешь, чтобы я тебя расколдовала? Чтобы обратила человеком?
Да! Да! Да, черт побери! Это было застарелое, как язва, мучительное желание волка.
— Но, дружок мой! — воскликнула Золотинка укоризненно. — Как же я это тебе устрою, если ты не приведешь мне пару, образец, с которого ты скинулся волком?
Матерый оборотень взвыл и бросился на брюхо, извиваясь среди монет. Снова он принялся лизать туфли, подвывая и задирая морду, чтобы поймать благосклонный взгляд. Черный колдун, несомненно, попал в беду: он безнадежно потерял пару и обратное превращение было для него невозможно. Должно быть, он понимал это не хуже Золотинки и, однако, ждал чуда. Нимало, впрочем, не подозревая с какой сомнительной волшебницей имеет он дело. Вряд ли Золотинка сумела бы обратить оборотня человеком, даже если бы пара имелась налицо и точно такой же седой волчище ждал где-нибудь в клетке или в подполье.
— Ну, будем думать, — неопределенно сказала Золотинка, не трудно было догадаться, что опасно лишить старого негодяя надежды. Поворачиваясь по необходимости спиной, она каждый раз чувствовала на затылке давящий взгляд убийцы. Сейчас он извивался во прахе, но униженное раболепие негодяя нисколько не обманывало Золотинку.
В скором времени она получила возможность убедиться, что оборотень твердо положил не выпускать ее с про клятой усадьбы. Он сторожил неусыпно, преграждая путь всякий раз, когда Золотинка подходила к воротам. Он нагло скалился и однажды хватил зубами бедро, когда девушка притворилась, что не понимает угроз.
— Но мне нужно есть! — озлилась она, шлепнув волка по седому загривку. — Я иду к реке наловить рыбы!
К реке он ее пустил, наелся рыбы и сам, от пуза, и привел пленницу обратно, ступая следом шаг в шаг. Одно утешение нашла Золотинка: в заброшенном доме можно было оградиться от утомительного внимания волка. Кое-где сохранились засовы, иные двери можно было припереть — великое дело человеческие руки! Матерый зверь беспомощно останавливался перед преградой. Тогда он ходил вокруг дома, поглядывая на развалившуюся трубу, откуда вился дымок.
Золотинка устроила себе жилище под крышей, во втором ярусе. Здесь в уединении она имела достаточно досуга, чтобы поразмыслить о собственном положении.

Ущербная луна глядела в окно, глухо шумел лес, а Золотинка сидела на подоконнике упираясь в косяк затылком. На полу под рукой лежал ржавый топор. Где-то внизу неслышно ступал волк, останавливаясь, чтобы малую толику вздремнуть. Но и во сне, тревожном и муторном, чуял он человечину — неповторимый запах волшебницы.
Оба думали об убийстве. Волк — с похожей на наваждение страстью, Золотинка — с отвращением. Мысль об убийстве ей претила. Если и одолеть брезгливость, то что потом? Прежде, чем браться за топор, не худо было бы сообразить, что потом? Убийством не разрешить сомнений и не развеять тоски.
Только теперь, в безвременье, Золотинка осознала, как больно — пожалуй что, навсегда! — уязвил ее разговор на скале. И то, что представлялось еще сгоряча победой — признание Юлия, явило свой истинный горький смысл. Похоже, от этого нельзя было излечиться, с этим придется жить — с саднящим ощущением бесполезности всех мнимых и настоящих твоих достоинств.
Она честно старалась вытеснить из сознания то, что не имело ни разрешения, ни исхода. Были, в конце концов, у нее и свои заботы, нужно было помнить о Поплеве, о Тучке. Я буду искать! — говорила она себе с понуждением. — И найду! Если только родные мои, любимые мои Поплева и Тучка живы.
Увы, она помнила и любила Поплеву, но ощущала сейчас эту любовь как чувство долга. Как свою вину. Как нечто прекрасное и невозвратимое, будто детство. Наедине с собой, под луной, в про клятой мертвой усадьбе можно ли было утаить от себя, что детство кончилось и пришла иная пора… Юлий.
…Значит, эта тяжелая несносная боль и есть любовь, думала Золотинка, соскальзывая опять на прежнее. Наверное, только так это и можно узнать — когда болит. Но если так, то это что-то чудовищное и… невозможное. Несправедливое. Невыносимо несправедливое. Невыносимо.
Если только Золотинка не ошибается. Если она не путает, принимая свою досаду и раздражение, оскорбленное самолюбие, перевозбужденное тщеславие за то возвышенное, красивое чувство, которое описывают в романах. Как отделить истинное чувство от всего наносного и преходящего?
И можно ли искренне, без задних мыслей и побуждений любить наследника престола? Или это противоречит корыстной человеческой природе? И если противоречит, то не является Золотинка в таком случае выродком?
Откуда мне знать? — думала она со скорбным самоуничижением после полуночи.
И как постигнуть закон высшего блага, если великий Род признался на Трехглавой горе, что не постиг его до конца?
И хорошо бы вылечить Юлия под чужим обличьем и потом уйти, не сказав ни слова. Поглубже натянуть капюшон, сгорбиться и уйти мелким старушечьим шагом… Но будет ли он в таком случае мучатся — если не узнает, кто его вылечил? Было бы очень обидно, если не узнает и не будет.
Золотинка начинала хихикать. Она отлично понимала, что глупа и смешна со своим расчетливым благородством.
Да и как она вылечит, ничего не умея, не зная?! Как подступиться к наложенному величайшей колдуньей заклятью? Наверное ж, Милица не первый день на свет родилась, кое-что понимала она в волшебстве.
А если искать Анюту, чтобы у нее подучиться, думала затем Золотинка, если искать Анюту… На поиски могут уйти годы, потому что волшебники и волшебницы все как один пропали без вести, лишь только судья Казенной палаты вспомнил о законе Туруборана.
И за эти годы, что Золотинка будет искать Анюту, что станется с Поплевой и Тучкой?
Не лучше ли было, в конце концов, остаться при Рукосиле, не выдавая пока что собственных чувств?.. Притворившись… Но так, кажется, не бывает. Не бывает. Значит, и жалеть не о чем.
Своим чередом Золотинкины мысли возвращались опять к Рукосилу и к загадочному опыту, последствий которого она как будто и не ощутила на себе в полной мере. Что бы она ни думала, мысли ее, по сути дела, ходили по кругу от Рукосила к Юлию и обратно. Все остальное лежало между ними, весь обитаемый мир, кажется, поместился в пространстве от Рукосила до Юлия…
Дни и ночи под неусыпным надзором оборотня тянулись без перемены. Изнуренный усталостью, волк дремал среди бела дня и, судорожно вздрагивая, просыпался от малейшего шага пленницы. Он извелся и озлобился, глаза горели плохо прикрытой ненавистью.
Безлюдно шумел лес. Белели раскиданные кости. Не с кем было перемолвиться словом.
— Я думаю, как тебя выручить, — сказала Золотинка оборотню и этим, по-видимому, обезопасила себя еще на две-три недели. Насколько волчьего терпения хватит?
Золото Золотинка перенесла из-под груши и свалила у себя в комнате в угол. Впрочем, она заметила, что оставленный на время в саду клад заметно поредел, исчезли многие крупные предметы узорочья и золотые монеты — старый негодяй потиху перетаскал их зубами в укромные места и попрятал, уменьшив тем назначенное волшебнице вознаграждение. Золотинка не сказала ни слова.
Целыми днями она бродила по запустелому дому, роясь в истлевшей рухляди. Жизнь большой семьи, что когда-то здесь обитала, едва уловимый дух счастья, еще и сейчас не вовсе выветрившийся из заброшенных покоев, трогал и волновал ее. Волны горячей приязни к погубленным людям накатывались под сердце, Золотинка останавливалась, вдруг задыхаясь, глаза заливали слезы; их приходилось скрывать от оборотня особенно глубокомысленным видом.
Золотинка училась узнавать обитателей дома. Она вертела в руках чей-то крошечный башмачок и слышала эхо истлевших голосов. Кто-то настойчиво звал маму… Кто-то отзывался слабо и трудно, словно сквозь толщу лет. Голоса звучали все чаще, свободнее, раздавались разговоры, в которых пока что невозможно было разобрать ни слова.
Золотинка любила этих людей, эти тени, потому что все больше и больше познавала себя и себе доверяла. А сущность ее, естество, была любовь. Запершись от оборотня, она глядела в небо блестящими влажными глазами, губы трогала не определившаяся улыбка, которая складывалась задумчивым извивом… Чему-то Золотинка усмехалась далекому и неясному.
И однажды поцеловала воздух. Встретившись ненароком на проходе с призрачной сверстницей, Золотинка поймала мелькнувшие губы прежде, чем прошла девушку насквозь. И от неведомой ласки та изменилась в лице, глаза расширились, она оглянулась — двадцать лет назад! — не понимая, что это было… И пошла, очарованная.
За спиной Золотинки сухо щелкнул зубами убийца.
Последние дни неотступный взгляд волка все чаще шарил девичий затылок, который понемногу обрастал шаловливой щенячьей шерсткой.
Черные мысли оборотня были Золотинке открыты. В отместку она жевала зеленые садовые яблочки и бросала огрызки волку, заставляя его есть. Она уверяла негодяя, что это необходимо для исцеления и для воспитания духа. Волк не терпел яблок, кислая зелень вызывала у него сводящую челюсти оскомину, он давился, но жрал. А Золотинка жевала яблоки беспрестанно и, несколько раз надкусив, бросала гадине. Оборотень мучался животом, припадал к земле, завывая от рези в кишках.
— Не все ж тебе мясом питаться, голубчик, — ласково уговаривала его Золотинка. — Надобно же когда и опохмелиться!
Оборотень сносил все, но глаза его заволакивала кровавая пелена злобы.
Отпущенное Золотинке время подходило к пределу. Наверное, счет шел на дни, а, может быть, и на часы. Золотинка много раз пробовала произвольное волшебство, о котором поминал Рукосил, но все без толку. Следовало признать, что искушенный чародей сильно преувеличивал новые Золотинкины возможности. Напрасно пыталась она окутать волка сонным дурманом, напрасно пыталась обмануть его наваждением — все это были беспомощные, неуклюжие потуги и волк не выказывал даже простого беспокойства или сонливости. И — стыдно признаться — она пробовала взлететь. Или, на худой конец, сигануть одним прыжком через частокол. На этих попытках, впрочем, Золотинка особенно не настаивала.
Но ведь не скажешь, что совсем уж никакого волшебства не отмечалось! А эти ожившие тени что? Тот призрачный малыш, что забегал к волшебнице поиграть?.. Все это было, конечно, занятно, только складывалось впечатление, что Золотинка тут ни при чем. Ненавязчивые чудеса происходили как бы сами собой. То было, в сущности, бесполезное волшебство и совершенно непроизвольное, без нарочного Золотинкиного участия.
И она становилась в тупик. Не хватало выдумки. Сковывал душу страх, гнетущая необходимость придумать что-нибудь к случаю — здесь и сейчас.
А волк ходил по пятам, из пасти его несло смрадной рыбой, в брюхе гнусно урчало забродившими яблоками.
Пользуясь всякой возможностью, Золотинка прятала по укромным углам топоры и мечи, железный шкворень и палку и потом проверяла свое оружие — на месте ли. Но, верно, она самообольщалась, рассчитывая на топор. Воображение подсказывало ей, что, если и будет схватка, то короткая: без предупреждения, без вызова людоед кинется на спину, чтобы перекусить загривок — девичья шея мучительно соблазняла его своими чистыми очертаниями, до умопомрачения доводили нежно проступающие по хребту косточки.
В сердце закрадывалось отчаяние, Золотинка все чаще вызывала призраки, чтобы окружить себя напоминаниями людей, но тени не терпели насилия. С некоторых пор они угадывали в сердце волшебницы смятение и, едва явившись, исчезали с искаженными лицами.
Пришел день, когда они исчезли вовсе, и Золотинка почувствовала, что отпущенное ей время кончилось.
Напрягаясь мыслью в поисках выхода, она расхаживала, не присаживаясь, потребность действия гнала ее из угла в угол, с заднего двора в сад. С отсутствующим лицом она перекладывала с места на место старую утварь, и вот почти непроизвольно, только чтобы занять руки, кажется, в полуосознанном побуждении вырезала из рябины рогульку. Довольно толстую палочку с развилкой. И как бы обнаружила ее у себя в ладони, заметив тут, что это птенчик. Птичка с раздвоенным хвостом, которая полетит… Нет… не птенчик. Хотенчик! Вот кто это был.
— Хотенчик, — молвила она одними губами, пораженная открытием.
Ведь это и был хотенчик. Она его распознала.
— Ты полетишь туда, куда мне нет дороги, — сказала она или подумала.
Печально сложив губы — было это, однако, выражение глубочайшей внутренней сосредоточенности, — она подбросила палочку… Хотенчик вспорхнул и заколебался падать ли. Медленно, раздумчиво начал он опускаться, покачиваясь, как пушинка в воздухе, и тихо-тихо повернулся, поклевывая носиком.
Оборотень застыл в недоверчивом изумлении.
Да Золотинка и сама не сразу опомнилась. Одного взгляда хватило бы тут, чтобы уразуметь, что представляет собой эта горе-волшебница. Но оборотень пожирал глазами плывшую в воздухе рогульку, а когда спохватился глянуть на девушку, она имел вид строгий и наставительный.
— Вот! — важно начала она. — Это волшебная палочка. Я ее сделала. — (Справедливое утверждение, но в данном случае, понятно, излишнее). — Называется хотенчик.
Он слушал с истовым вниманием, приподняв морду. Но Золотинка, хоть и явились у нее кое-какие соображения, не торопилась. Она отловила рогульку и помолчала, продумывая несколько важных частностей, которые открылись ей теперь сами собой.
— Возьми хотенчик в пасть, — заговорила она наконец, — и подержи. Только не кусай.
Волк принял палочку, считай, одними губами и так-то мягко переступил, словно боялся растрясти палочку всяким резким движением. Золотинка продолжала:
— Сейчас ты выпустишь хотенчик, но прежде послушай. Хотенчик поплывет в воздухе. Он будет показывать тебе дорогу. И ты пойдешь за ним, куда бы он ни повел, не страшась преград. Хотенчик знает где, что и как искать, он… он как бы сам найдет твое желание, он найдет то, чем может исполниться желание или то, в чем оно состоит. Значит, когда настанет конец пути, ты это и сам поймешь. Сколько пройдет времени, сколько придется идти, я не знаю — зима и лето, скалы и топи… Я не знаю. Может, и хотенчик этого не знает, он будет искать, понимаешь? Но другого пути нет… И вот еще что: счастья ты не найдешь, если не будешь мудр и терпелив. Вот так. Делай, что я сказала!
Но волк, бережно закусив рогульку, медлил. Он словно боялся испытания. Он подозревал обман. Он опасался — страшно представить! — что упустит счастье по глупому недоверию. Он не знал, что думать, безнадежно отравленный уже надеждой.
— Да! — вспомнила еще Золотинка и погрозила пальцем. — Черные мысли прочь! Хотенчик откажется тебя вести, если ты не избавишься от черных мыслей, это важно. Вот пришла тебе затея напугать ребенка — это черная мысль. Да! — кивнула она в ответ на недоверчивый взгляд. — Это мысль черная. Или девки от тебя побегут, бросая лукошки — это станет тебе в вину. И уж — боже упаси! — придет шальная мысль бросится человеку на загривок. О! Все пропало. Тогда уж тебе не выпутаться. Никогда. Можешь съесть и хотенчик — толку не будет.
Волк неуверенно переступил, мотая головой. Слюна текла по торчащим с обеих сторон пасти концам рогульки. Роняя слюну еще пуще, он обошел Золотинка со спины, чтобы толкнуть ее мордой под колено.
— О нет! — быстро сообразила Золотинка. — Хочешь, чтобы я тебя сопровождала? Ничего не выйдет. Ведь что тогда? Хотенчик приведет тебя к моему счастью, а не к твоему. Понимаешь?
Твое и мое — это в он силах был понять, это он разбирал, да. Хорошо разбирал.
— Зачем тебе чужое счастье? Его нельзя съесть.
Волк пронзительно глянул, уловив насмешку. И вправду, то было лишнее, Золотинка осеклась, но уж поздно — слово выскользнуло. Волк заурчал, подозревая, что его имеют здесь за дурака.
— Я знаю, ты очень несчастен! — поспешно поправилась Золотинка. — Очень! Несчастен и одинок. Я понимаю, — говорила она проникновенно, — как было тебе одиноко в этом ужасном доме. Ты столько страдал! Ты заслужил свое счастье! Ты заслужил свое счастье страданиями!
Поразительно — волк отмяк. Купился на добром слове. Ему и в голову не пришло, что страдания сами по себе вообще не заслуга. Как всякий себялюбивый злодей, оборотень высоко ценил свои страдания. Это была его слабость.
И потом, нужно признать, матерый оборотень имел душу легковерного обывателя. Ничему не верить — значить верить всему. А оборотень ничему не верил.
Шерсть на загривке стала дыбом, он подобрался, как перед прыжком, и разинул пасть — облитый слюной хотенчик скользнул вон и лениво завис в воздухе, неопределенно покачивая носиком.
Золотинка перевела дух: не было ведь никакой уверенности, что хотенчик не грянется тут же наземь. Но сейчас обозначилась другая опасность: хотенчику попросту некуда было лететь! Он предпочитал оставаться на месте. Явилось жгучее искушение легонечко подтолкнуть его к воротам. Но этого нельзя было делать ни в коем случае. Кто знает, как поймет это волк — вдруг он поймет правильно. И кто знает, какие влияния получит от Золотинки хотенчик даже через самое легкое прикосновение.
Она ждала, затаил дыхание и волк.
— Иногда можно и нужно хотенчика подтолкнуть, — молвила неестественным голосом Золотинка, — чтобы влить дополнительную силу желания.
Волк послушался, сунул плавающую в воздухе рогульку ноздрями и, конечно же, — в сторону ворот. Хотенчик, верно, не видел большой разницы — к воротам он и полетел, выбрав одну из старых волчьих троп. Заворожено следовал за ним оборотень, а за ним Золотинка, тоже зачарованная. Петляя, иногда останавливаясь, покинули они все-таки усадьбу и хотенчик снова заартачился, несколько раз обернулся кругом вполне безразлично. Но волк уже знал, что делать, — он сердито толкнул рогульку, подозревая ее, очевидно, в злостной нерадивости, и, делать нечего, болезненно вильнув, хотенчик заскользил над тропой.
Золотинка проводила их до дороги. Медленно удалялись они от реки в общем направлении на запад, к Меженному хребту. Малую долю часа спустя оба скрылись из виду.
— Где ты счастье найдешь, убийца! — молвила Золотинка вслед.

Она знала, что оборотень ушел навсегда. Жаль было старого негодяя, но не слишком. Она обрекла его на самую страшную нравственную муку, которую только может испытать человек даже в обличье волка — муку всегда ускользающей надежды. И она подарила ему самую большую радость — радость всегда присутствующей надежды.
А уж дело волка выбирать между радостью и мукой.
А я? — думала Золотинка, возвратившись в усадьбу. — Я что? Она опустилась на порог. Дом полнился голосами, призраки то и дело скользили через Золотинку, выбегая во двор и возвращаясь, — у них поднялась праздничная суматоха.
Ну, а Золотинка, Золотинка сделает себя еще один хотенчик… и там посмотрим.
И пора уходить, пора! Она посидела, упираясь руками в порог, и резко встала.
Из той же рябины Золотинка вырезала себе рогульку поосновательнее и потяжелее. Тщательно ее зачистила и сунула до времени за пояс. Затем она вынесла золото во двор, десятка два-три расхожих монет и перстни с дорогими камнями отобрала, чтобы уложить в кошелек. Скромные серебряные серьги, те, что принадлежали когда-то ее призрачной сверстнице, продела себе в уши. Но золота оставалось еще много, очень много.
Золотинка вырвала вокруг рябины крапиву и утоптала место. Кольца, обручи, серьги развесила по веткам между незрелых гроздей и взялась за монеты. Нужно было подыскать гвоздь, чтобы пробить дырки, Золотинка не остановилась и перед этим. Монеты она развесили на веревочках, по одной и связками.
Наконец, с удовлетворением оглядела праздничное деревцо: зеленые ветви рябины склонились под тяжестью золота и серебра. Но это было еще не все. Она нашла широкую темную доску, приставила ее к стволу и написала мелом: «Будь счастлив!»
Больше ничего нельзя было придумать. Золотинка достала хотенчик, крепко сжала его в руке и… подкинула высоко над собой.
Хотенчик подлетел выше крыши и там, в небе, закувыркался жаворонком, радуясь простору и воле. С замиранием сердца следила за ним Золотинка… Нет, хотенчик опомнился и спустился кругами к хозяйке, чтобы тюкнуться в подставленную ладонь. Золотинка благодарно его погладила:
— Теперь ищи!
Откуда прыть взялась — хотенчик рванул в гущу крапивы. Помедлив от неожиданности, Золотинка пустилась следом — пришлось бежать напролом, обжигаясь, чтобы только не упустить рогульку из виду. Хотенчик вылетел в сад, с маху стукнулся в частокол, заметался, отыскивая проход, и быстро поднялся выше. Не долго думая, Золотинка вскарабкалась на грушу, которая лизала ветвями гребень частокола, и когда хотенчик перевалил преграду, устремившись к лесу, сиганула на ту сторону в заросли лопухов.
Ушиблась она чувствительно, но не стала охать — хотенчик уж потерялся в березняке и Золотинка помчалась за ним, защищаясь локтями от ветвей — в лес, в пущу, через кусты и колоды; она уже задыхалась, а хотенчик исчез.
Нашелся беглец через полчаса, он бессмысленно блуждал в кустах, петляя и возвращаясь. Тихонечко, чтобы не удрал, Золотинка подобралась и цапнула хотенчика на ветке орешника, где он притулился наконец изображая собой ни на что не годный сучок.
— Нет уж, голубчик, так дело у нас тобой не пойдет! — строго сказала Золотинка.
Не найдя ничего лучшего, она вытащила из пояса шаровар шелковый шнурок и надежно привязала беглеца за развилку. Шаровары, сшитые на узкие бедра Нуты, держались и без шнура.
— Ну, что, хороший мой, по дорогам! Что ж дуром-то ломить, а? Не лучше ли по дорогам? Экий ты у меня еще недотепа!
Понял хотенчик что или нет, только когда Золотинка, определившись по солнцу, вышла на старую мощеную дорогу, он по ней и повел. Ринулся так, что бечева врезалась в пальцы, Золотинка побежала, крепко удерживая поводок. Пришлось ей нестись во весь дух, едва успевая переставлять ноги, потому что возбужденный хотенчик тянул с силой, как большая собака.
Не задержавшись, проскочили она крапиву, где покоился памятный скелет, и вот уже заблестела река, открылось величественное полотнище Белой. А на реке… большая двухмачтовая ладья. В тридцать шесть весел выгребала она вверх по течению.
Весла Золотинка, конечно, не пересчитывала, она узнала «Фазан»!
«Фазан» это и был — большая морская ладья, на которой всего только год назад — целый год назад! — ушел в море, прикованный цепью к напарнику Тучка.
Остроносая ладья резала мелкую волну без усилия, даже при убранных парусах «Фазан» скользил против течения со скоростью мерно бегущего человека. А Золотинка, не переведя дух, неслась за хотенчиком под уклон.
Уже слышны были однообразные наигрыши дудок, размерявших труд гребцов. Низкий нос легко слоил воду, на плоском его выступе, который выдавался далеко вперед наподобие утиного клюва и летел над нетронутыми еще волнами, двое начальных людей оглядывали берега. Они рано заметили Золотинку и показывали друг другу это стриженное чудо, разумея его, возможно, как местную достопримечательность. Золотинка неслась — все ближе, она пыталась махать на бегу рукой… взволновался разнородный люд, что случился на палубе, наконец, и начальники на носу должны были уразуметь, что дело не ладно, однако, недоумевая, не отдали никаких распоряжений.
Ближе к берегу, где дорога терялась в песках, Золотинка перехватила хотенчик, чтоб не смущал моряков, и крикнула сколько хватило голоса:
— Постойте!
Ладья уж вышла бортом, ладно ходили, словно связанные друг с другом, восемнадцать пар весел. Начальники на носу застыли, едва покачиваясь, и все вообще на палубе, кроме обязанных работой гребцов, обратились в сторону Золотинки. На узкой задранной вверх корме под цветным навесом с кистями тоже все повставали. Замолкли дудки, оставив скрипучее пение уключин без музыки. Так близко от берега скользило судно, что внятно было самое молчание моряков, их роковая немота.
Постойте! взывала Золотинка — видением проходил корабль и она не успевала, сколько ни напрягалась бежать. Постойте! крикнула Золотинка и сообразила вдруг, что бежит по воде. Не проваливаясь в зыбкую поверхность речной ряби, но упруго отталкиваясь — волна поддавалась ступне и подбрасывала, помогая бежать.
Все равно! решила Золотинка, что же теперь, когда все уставились! Поздно изображать из себя невинность! Она не только не остановилась, но припустилась что было мочи, едва касаясь воды носками.
Стукаясь друг о друга, спутались весла — проняло наконец и гребцов. В этой весельной бестолочи ладья заметно теряла ход, и Золотинка уже имела перед собой, настигала висячую кормовую лестницу — чтоб заскочить на палубу единым махом и отнять у них Тучку, пока не опомнились.
Но молчание их сломалось криком, все взвыли, раздался свист кнута, кто-то метнулся по палубе, брань, и вдруг сильно брошенный топор, вращаясь, брызнул в воду за два шагов до Золотинки. Невольно она сбилась, в недолет полетело копье, Золотинка вовсе остановилась, отдуваясь на мягко качающей ее волне.
Не стреляйте! хотела она крикнуть, увидев на корме лучника, но вместо этого только ойкнула, неожиданно для себя провалившись, — ухнула в мокрую бездну, растопырив руки, как боязливый ныряльщик, и шумно плеснула. Над головой сверкнула стрела.
С дорожной сумкой не поплывешь — оказавшись в реке, Золотинка сбросила сгоряча сумку и заботилась выдержать под водой подольше, чтобы ладья уходила, с каждым мгновением увеличивая разделявшее их расстояние. Едва вынырнув и глотнув воздуха, она снова погрузилась и взяла направление к берегу, а ладья, как можно было заметить, набрала ход и удалилась уже на полный полет стрелы.
Моряки не преследовали ведьму, полагая, очевидно, что она не вынырнет. Но ничто не мешало им передумать, и поэтому Золотинка, как ни мешала ей сумка, стремилась поскорей к берегу.
На суше она отдышалась чуть жива и достала хотенчик. Волшебная рогулька рванула шнур, указывая на пропадающую в пасмурном мареве ладью. Хотенчик не изменил себе, это Золотинка дала маху, не рассчитав наперед последствий своей горячности.
Осталось только попытать ногой воду, чтобы убедиться, что река больше ее не держит — просто вода, а не мягкое покрывало. Было и прошло, без спросу явившись и исчезнув без прощания. И что теперь пожимать плечами и чесать затылок?! Весть о происшествии разнесется по всей реке, ославив Золотинку ведьмой. Едва ли это поможет ей выручить Тучку. Проведает и Рукосил.
Раздевшись и хорошенько отжав одежду, Золотинка, однако, начала склоняться к мысли, что дело, может статься, не так безнадежно, как это представляется в ту унылую пору, когда с тебя ручьями течет, карманы полны воды и плывут по реке твои яблоки. Помнит ли Рукосил, что Тучка на «Фазане», это еще вопрос. И кто может знать, зачем эта полоумная девка гналась за ладьей по тверди речных вод? Кому какое дело, в конце концов? Бежала и бежала. Может, перекусать всех хотела. Главное, чтобы они не вспомнили Тучку.
А ведь «Фазан», несомненно, идет в столицу. И тут надобно принять в расчет, что делается сейчас в столице. С той поры, как Золотинка оставила княжеский караван, прошел месяц, если не больше, — при самом неспешном ходе суда достигли Толпеня. Юлий и Нута уж повенчались, и свадебные торжества в разгаре. Толпы ряженых переполняют улицы, как тут не затеряться в праздничной круговерти? Среди всех этих личин и харь, кто глянет в Золотинкины карие глаза, чтобы удивиться и замереть?.. Разве что Юлий, которого уж никто не пустит на этот раз выносить помои. Найдется кому за ним присмотреть. С этой стороны Золотинка совершенно ограждена. А вот гребцам «Фазана» по случая торжества какое-нибудь послабление и выйдет. И кто знает, как это все тогда обернется.
Золотинка пересчитала деньги: семнадцать полновесных червонцев, сколько-то там серебра и четыре дорогих перстня с камнями, эти тоже в сотню червонцев станут. Немалое богатство, если распорядится с умом. Главное только не глупить. Сначала умом пораскинуть, а потом на рожон лезть, уговаривала себя Золотинка, подрагивая в кустах среди развешенных для просушки одежд. Голышом, яблоко в зубах, и в руках золото.

Небо все больше хмурилось, несколько раз усиливался дождик и пришлось-таки натягивать на себя мокрые и холодные шаровары, порядком потрепанные за последний месяц; от волглой рубашки пробирал озноб. Золотинка решила идти вверх по бечевнику, нигде не останавливаясь, пока не согреется.
Бечевник — это была набитая вдоль уреза воды тропа, по которой волочились бурлаки. Правда, тропа то и дело терялась, вовсе как будто бы исчезая, — в этих местах не больно то много ходили волоком. Купцы сбивались ватагами в караваны и все больше на веслах и парусах, чтобы уйти от разбойничьих стругов. Проплывет караван судов в тридцать и пусто на реке, что вымело.
Все ж таки Золотинка оглядывалась: нет людей — страшно, а люди появятся — тоже боязно. Не менее того остерегалась Золотинка сорок и ворон, но племя соглядатаев, как вымерло. Пусто было и бесприютно под низким косматым небом.
Уже после полудня, должно быть, Золотинка высмотрела на серой, забрызганной дождем реке нечто вроде притопленного мешка… В душе похолодело и в следующий миг уж стало понятно, что это мертвец, плывущий лицом кверху. Перерезанное ремнем тело вздулось в одеждах, а в груди торчала, словно былинка, стрела.
Эге! Подумала себе Золотинка и смолкла. Дальше и думать-то было нечего.
Скоро она приметила другой труп, прибитый течением к берегу. А час спустя еще один раздувшийся мертвец попался ей в воде между камней. Бородатый, с полыми глазницами, синим, изъеденным лицом человек этот был зарублен в голову. Разваленный череп зиял чисто промытой костью, и там, внутри, хозяйничала всякая охочая до падали живность: рачки и блошки. Кожаную, обитую ржавыми бляхами куртку покрывал налет зелени в мелких пузырях пены. Пустые ножны забиты песком.
Да, эти люди погибли все в одно время — неделю или две назад. И судя по тому, как далеко разбросала их река, счет убитым нужно было вести не десятками, а сотнями. Золотинка припомнила, что тот, второй утопленник, возле которого она не задерживалась, был мессалон. Воин из свиты принцессы Нуты, на это указывали остатки снаряжения и короткая кольчуга; он, видно, пытался ее стянуть, когда ушел под воду.
Золотинка качала на ходу головой, вздыхала и часто озиралась, наконец, она остановилась, чтобы свериться с хотенчиком: этот-то что скажет? Увы, хотенчик не много ей мог сказать, острый конец рогульки показывал вверх по течению, откуда приплыли трупы. И он как будто не рвался в эти гибельные места — поводок заметно ослаб.
Река пустовала. Низменный берег на той стороне едва виднелся сквозь дождливый туман. Где-то там, среди болотистых лугов и лесов вилось второе русло Белой, известное под особым именем Аксунка. Там, в путанице петляющих стариц, среди проток и озер, в камышовых дебрях без следа растворялись целые орды сечевиков. И где-то в эти краях, сказывают, сечевая скарбница: камышовые топи, где прячут они золото. Хорошо прячут: ни судов, ни людей не видно, ни дымка, ни какого жалкого балагана. Безлюдно и дико до крайних пределов земли.
Два раза, правда, Золотинка примечала лодку, но тогда она и сама таилась, не имея возможности определить, что за люди. И только к вечеру в пасмурных стылых сумерках заметила впереди огонь.
Стало совсем темно, когда, не слышно ступая в мокрой траве от куста к другому, теряясь в долгих, размытых туманом тенях, Золотинка различила озаренные багровым светом лица. У заснувшей черной воды отчетливо разносились звуки: звяканье посуды, слова и кашель. В противоречии со слишком буйным огнем неспешная беседа текла смиренно и тихо. Словно люди оглядывались через плечо при громком и резком слове.
Путешественники толковали «сколько народу зря извели» и соглашались, что «страсть» и «гибель». К не задорным, не шумным купцам или рыбакам — кто они там были — следовало, наверное, выйти, но Золотинка порядком отвыкла от человеческого общества, а после жестокого опыта с моряками, робела, не зная, за кого ее примут и за кого себя выдавать. Выбилась она из наезженной колеи, безнадежно выбилась и смутно представляла теперь свое место среди людей.
— Да чего их боятся, жмуров. — Разговор у костра был соответствующий — о покойниках, и тот, что завел речь, повысил голос, словно испытывал потребность раздвинуть подступавший со всех сторон мрак. Но отвечали ему негромко, с известной почтительностью к тайнам ночи, примирительно отвечали.
— Нет! — настаивал тот, — от судьбы все одно не уйдешь!
Золотинка должна была подкрасться ближе, чтобы разговор их стал вполне внятен.
— … Роковой…и три раза повторяет: есть рок — человека нет!
— Как?
Что-то тут Золотинка не разобрала, но зато при ярко занявшемся пламени смогла рассмотреть человека, который повествовал: круглое лицо его обрамляла круглая же борода. Тот, что сидел спиной, завернувшись в плащ, отбрасывал в сторону Золотинки чудовищной длины тень. Еще один лежал, в свете костра ярко горели подметки сапог. Четвертый терялся в сумраке на границе света. Оглянувшись туда, на треск сучьев, бородатый продолжал:
— Ясное дело, ребята хватают за руки: не лезь, стоеросовая ты голова! У тебя трое детей есть просят. Нет: ребята, я искупаюсь! Черт там в реке не черт — искупаюсь, мочи нет жарко. Да мы тебя из ведра окатим, в воду только не лезь! Ну, зачерпнули в реке, как водится, и только его окатили… — Возвращавшийся с хворостом остановился. — Дернулся он, родимый, захрипел, зубы вот так вот оскалил и хлоп на палубу! Мертвый! Мы поднимать — мертвее вот… этого полена мертвее.
— Что ж так? — спросил тот, что с хворостом. — От воды?
— Роковой человек был, вот. Суждено знать.
Наступило молчание, такое полное, что чей-то вздох послышался, как внятное, но безответное слово. Поправив огонь, тот, что ходил за дровами, устроился и затих. Губительный мрак подступал к ним со всех сторон. Призраком гляделась на берегу лодка: выступающая углом тень, серый мазок скомканного паруса.
Скрываясь в темноте, Золотинка и сама оставалась частью кромешного мира, его порождением и орудием. Ведь пока скрывалась, смутная робость путников обращалась ее спокойствием. Самообладание ее произрастало на чужом страхе.
Золотинка поняла это и не стала таиться. Легкой стопою она вошла в круг огня:
— Здравствуйте, люди!
Прельстительный голосок ее произвел ошеломительное воздействие. Молодой, что ходил за дровами, метнулся шальным взглядом и обмяк, словно подсеченный. Бородатый после мгновения неподвижности бросился было к мечу, что покоился возле ног, и остановился, испугавшись собственной храбрости. Возникло багровое лицо лежавшего, судорожно обернулся сидевший спиной. Их было четверо мужиков, но и на четверых не нашлось у них ни единого словечка, чтобы ответить.
— Здравствуйте, — повторила Золотинка. — Я видела вашу лодку днем на реке. Вы куда идете? — сказала она как можно естественней. — Возьмите меня с собой, много места я не займу. И заплачу сколько потребуется. Мне нужно в Толпень.
Трудно сказать, что такое слышалось им в нежном голосе девушки, отчего отнялся у них язык… Но тут уж Золотинке не в чем было себя упрекнуть, она сделала все, что было в ее силах, пытаясь говорить мягко и даже проникновенно — не могла же она отвечать еще и за самый лад, за напевку голоса! Что же до остального… Не сама же она себя выстригла! И что дрожала — может человека знобить, если ему холодно? А если поморщилась она вдруг, как скривилась, среди обходительных своих речей, так ведь надо, наверное, и снисхождение иметь, чуточку великодушия. Мало ли как человек скорчится, когда прихватит вдруг голова, словно гвоздем в затылок: голова у Золотинки разболелась к исходу дня и сейчас она с трудом сносила привычную уже, но каждый раз изнуряющую муку.
— Можно к вашему огню? — сказала она, чувствуя, что слабеет и мысли мутятся. — Ладно? Я ужасно озябла и есть хочется. Весь день только сырая рыба — горячего бы похлебать… Да, и нету ли у вас зеркала?
Последнее заявление, судя по всему, произвело на них особенно сильное впечатление. Как-то так глянули, что Золотинка тронула обрастающую волосами макушку в невольном опасении обнаружить там игривые рожки.
Но ничего этого не было — ни рогов, ни копыт, ни хвоста. И оттого, наверное, что пришелица оставила мрак и оказалась между людьми, обыденно потянувшись к огню, крайнее, сводившее члены напряжение оставило путешественников. Толстый, что прежде сидел спиной, торопливо сунулся в мешок и подал Золотинке краюху хлеба. На куске рядна лежал у них лук и сыр, стояли деревянные стаканчики с остатками вина; рядом пристроился уютных размеров мех. В котелке оставалась каша.
Золотинка тронула хлеб губами, но есть уж была не в состоянии: прихватила боль. Она знала, что будет, и заранее свела зубы, но железный давящий обруч туго сдавил череп, так что трудно было сдержать мычание.
— Ну что… берете меня в Толпень? — проговорила она сквозь зубы, когда немного овладела собой.
— Что ж… коли деньги есть… — неопределенно ответил кто-то, но Золотинка уж не могла разобрать кто — все поплыло словно в бреду.
— Что-то у меня голова болит.
Она уронила хлеб. И немного погодя принуждена была опереться на землю, чтобы не упасть. От дикой пытки мутился разум.
…И значит, это давно с ней было. Золотинка осознала, что лежит на траве, как подстреленная, и сквозь туман доносятся голоса. Что-то не ладно, совсем не ладно, сообразила она, не хорошо.
Все стояли вокруг и смотрели.
— Бросить в воду, — раздался срывающийся голос.
— А топором?
— Глянь, это что? — Они говорили отрывистым свистящим шепотом, и Золотинка, понимая через пень-колоду, не могла, однако, удержать в сознании разговор.
— Чего она корчится? Неможется ей что ли?
— Умная голова! Чем они там болеют!
— Слушайте, хлопцы, она нас заманивает, хочет, чтобы мы ее пожалели!
Тут им понадобилось время, что свериться с собственными ощущениями. Ответ, похоже, получался неутешительный.
— Хлопцы, — подавленно произнес молодой, — а ведь жалко. Топором-то… нет, не могу…
— Через не могу! Зажмурься.
— Все равно… хоть плачь.
— И мне как бы жалко… Хлопцы, ведь жалко же, — молвил кто-то пришибленным голосом.
Ужас обуял путников.
Золотинка слышала их и силилась встать, но только шевелилась со стонами. И все, что сумела — перекинуться на спину, вскинув сжатые кулаки.
— Тикаем, хлопцы! — выдохнул кто-то, уязвленный состраданием до глубины души.
С лихорадочной поспешностью они принялись собирать раскиданные вокруг костра вещи, и когда Золотинка села, несколько очухавшись, бросились к реке, прихватив, что успели. На беду нужно было им крепко повозиться, чтобы стащить лодку в воду.
— Куда вы? — тревожно позвала Золотинка, не понимая, что делается.
То была глухая ночь, пасмурная и непроглядная; высокое пламя костра мутно освещало отмель, где кряхтели четыре перепуганных жалостью мужика.
— Подождите меня, ну подождите же, я отстану! Не бросайте, — жалобно воззвала Золотинка, а они…
Они остановились, беспомощно уронив руки.
Бестолково пошатываясь, Золотинка собрала забытую путниками возле костра утварь, сложила в подстилку и прихватила узлом. Путники обречено ждали. Золотинка кинула рассыпающийся узел на дно лодки и сказала потом, томительно подумав.
— Ну, раз вы так торопитесь… я на руль сяду. Все равно тьма кромешная, ни черта не видно.
Одной рукой она держалась за лодку, а другой ощупывала затылок, жмурясь от приступов головной боли. Она помнила какую-то несуразность, но не могла уж сообразить что. Надо было переспросить — что она им сказала?
Случившийся рядом парень ненароком посунулся и при знаменательной неподвижности товарищей тронул девичьи пальцы. Легкого прикосновения хватило ему, чтобы вздрогнуть и отпрянуть. А Золотинка озадаченно помешкала, чего-то ожидая, перевалилась в лодку и стала пробираться между объемистых кулей на корму.
— Что кусок льда! — сипел за ее спиной потрясенный смельчак. — Хлопцы, я говорю вам: кусок льда, сосульки. Так ознобом и прихватило только коснулся.
Под впечатлением этого известия, нисколько не удивительного по сути, но в то же время жуткого, если мерить его по непосредственному впечатлению, путники совсем потерялись и сиротливо жались друг к другу, позабыв, что теперь следует и для чего они тут, собственно, собрались.
— Толкайте! — напомнила им Золотинка. Ей тоже пришлось поморщиться, чтобы сообразить это простое действие.
И увы! теперь, когда дело прояснилось, несчастные путешественники не могли уклониться от очевидного. Подневольно двигаясь, кое-как столкнули они лодку на глубину и без нового приглашения, по доброй воле перевалились внутрь. Здесь они расположились на кулях с товарами как пришлось и впали в созерцательное бездействие.
Лодку медленно сносило течением у пропадающего во тьме берега, бесполезный свет костра задвигался во мрак. Накрапывал мерзкий дождик, слабые порывы ветра несли водяную пыль. Темно было так, что Золотинка не видела спутников.
— Ну, и что вы все вдруг подхватились? — молвила она среди рокового молчания. — Который теперь час?
— Уж полночь скоро, — замогильным голосом отвечали ее из темноты.
— А ну как на мель сядем? Я ничего не вижу, хоть бы луна… Ничего!.. Так вы что, в Толпень плывете или куда?
— Это уж как придется, — последовал краткий ответ.
Широко раскрытыми глазами прощупывала Золотинка волглую, плотную темноту, которая неслась откуда-то справа, застуживая щеку и локоть. Она вглядывалась — и тьма раздвигалась. Открылись воды и обнажился берег. С другого бока несло их в каких-нибудь десяти саженях от камней. Золотинка увидела реку — далеко вперед, увидела отступившие от реки горы, вершины которых лизали клочья медленно ползущего тумана. Тучи она увидела — насквозь, на всю их ставшую столбом высоту. И звезды выше самых высоких туч, выше высокого и дальше дальнего — звезды тоже открылись ей. А внизу обнажилось дно реки: омут, где покоились в тине обросшие коряги и сомы.
Золотинка хорошо видела спутников: сведенные тоской лица, случайные положения рук и ног. Лица их были серы, и все, что охватывал взор на многие версты вокруг, тоже не имело цвета.
В голове быстро прояснилось, боль отпускала, как это всегда бывало при волшебстве, уходила почти внезапно, отчего Золотинка испытывала телесное наслаждение и подъем.
— Не знаю, что у вам там за горе, но что терять время? — сказала Золотинка. — Поднимайте парус. Кто там на топенанте? Слышь? И оставь нож, зачем он тебе сейчас? Бери снасть. И потравите шкот.
Бородач, в полной кромешной тьме прятавший нож под мешком, расслабленно его выпустил и повиновался. Они завозились в лодке, как слепые, путаясь и наталкиваясь друг на друга.
С мокрым хлопком расправился парус, лодка вздрогнула, заворачиваясь к ветру и кренясь, ходко пошла вперед; низкая, но крутая волна часто захлюпала в нос. Золотинке сразу пришлось налечь на румпель, лодка рыскала, плохо слушаясь руля. Это происходило потому, что мужики сбились на нос и перегрузили переднюю часть судна.
— Пересядьте к корме, за мачту, пересядьте все, — велела Золотинка. — Мне трудно держать румпель, мы все время рыщем к ветру.
Но они не двигались.
— Ну, сядьте поближе, — снова попросила Золотинка. — Приходится все время работать рулем. Чего вы там сбились? Прошу вас. Здесь полно места, устраивайтесь на кулях и спите хоть до утра.
— Спать мы не будем, — твердо возразил бородач. Они не видели Золотинку, хоть и глядели в ее сторону. Они не видели берегов и вообще не понимали, что происходит, куда лодка несется, — жуткое, наверное, было чувство.
— Ну и ладно, не хотите спать — не надо, мне же веселее. Расскажите что-нибудь хорошее, — сказала Золотинка миролюбиво.
— Хорошее? — грудным взлетающим голосом переспросил толстяк. И больше ни слова.
— Я вас не съем, — сказала Золотинка. И сразу почувствовала как двусмысленно и неладно это звучит. В непроницаемой тьме, на пронизывающем ветру… в накренившейся, быстро бегущей лодке. Ад кромешный и преисподняя.
Прошла еще малая доля часа и Золотинка сказала:
— Если вы не хотите пересесть, пусть кто-нибудь другой садится на руль, я не могу удержать лодку.
— Мы пересядем, — неожиданно согласился бородатый.
Они поползли по вещам, не вставая, и здесь, почти у ног Золотинка уселись, отчего лодка сразу же увалила под ветер.
— Спите, — сказала Золотинка, — все будет хорошо. Ничего не бойтесь.
Не имея возможности даже переглянуться — такая стояла темень, они чувствовали себя, должно быть, ужасно одиноко, каждый сам по себе, и потому не могли решится на противодействие. Все они трусили и притворились спящими.
Золотинка закуталась в чужой плащ и почти не мерзла. Боль в голове прошла, и конечно же, чудесное избавление нужно было поставить в связь с волшебным прозрением, это понятно. Но и самые муки ведь, о которых жутко было и вспоминать, тоже возникли не без причины, думать об этом, однако, не хотелось. Не хотелось и объясняться с купцами, раз уж они молчали, не доверяя Золотинке ни в едином слове.
Суденышко легко повиновалась, сохраняя достаточно рыскливости, чтобы менять галсы, и Золотинка ночь напролет сидела на руле, не испытывая усталости. Хорошая была ночь, быстро летящая и покойная. Резво накренившись, вздрагивая под ударами ветра, лодка стремительно резала волну и каждый час можно было скинуть со счета десять-двенадцать верст. Мысли Золотинки тоже неслись к столице. Ночь состояла из повторяющихся мечтаний. Иногда Золотинка вежливо поталкивала ногой бородатого, чтобы он помог ей управиться со шкотом и снова оставалась одна, возвращаясь к мечтаниям, в которых бродил Юлий, то ли лишенный престола, то ли наоборот прочно на нем утвердившийся. А Золотинка снова и снова с ним мирилась, не удовлетворяясь прежними примирениями. Она заставляла его терзаться, раскаиваться и прозревать, уходить и возвращаться, догадываться и опять недоумевать. Она не давала ему покоя, она гоняла его взад-вперед, потому что и сама не могла спать… Ночь состояла из налитого бледным холодом паруса, из переменчивого однообразия берегов. Из такого уютного, домашнего похрапывания толстяка, который давно утратил бдительность, вопреки щипкам и толчкам своих недремлющих товарищей; те и сами-то, впрочем, только-только перемогались… Бесконечная и короткая в своем беспамятстве ночь.
Тучи разошлись, луна разбудила путешественников перед рассветом — один зашевелился и очнулись все сразу. Они усаживались, настороженно оглядываясь, и шепотом уверяли друг друга, что ничуточки, ни мгновения не спали, — а уже луна. Это походило на волшебство.
— То ли еще будет! Что там луна, скоро и солнце взойдет! — заметила Золотинка. Ей хотелось сказать им что-нибудь ободряющее.
— Что ж, солнце и для нас встанет, — загадочно отозвался бородатый.
Пора было, верно, и объясниться. Золотинка чувствовала вину, что оставила их в недоумении, не озаботившись развеять чужие страхи, но опять отложила разговоры на потом. Не хотелось оправдываться и опять, может быть, лукавить, не имея возможности рассказать все. При свете дня многое и само станет на место — без лишних слов. Спутники Золотинки сами преодолеют страх, когда трудно уж будет сомневаться, что они живы, и что Золотинка жива, а птицы поют и солнце совершает свой обычный путь.
К тому же навалилась усталость, под утро снова отяжелела голова. С нарастающим беспокойством Золотинка прислушивалась к ощущениям тела. Чудесный взор ее мутнел, требовалось усилие, чтобы достать взглядом дно реки. Хуже как будто не становилось, но и это тревожное состояние не назовешь покоем.
Ветер заметно стих, очистившееся небо светлело, за левым плечом стояла луна в последней четверти — не требовалось никакого волшебства, чтобы различить очертания прибрежных возвышенностей, да и реку можно было видеть на сотни саженей вперед. Путешественники осматривались и шептались тайком от Золотинки, пытаясь опознать местность.
Когда рассвет обозначил купы деревьев и камни, по правому берегу Белой открылся город. Можно было различить беловатую черту частокола, который опоясывал пологий склон холма, тесное скопление островерхих домиков на плоской его вершине… А внизу, ниже города по реке проступала гряда барханов, каких-то лысых с острыми гранями гор — все это совсем уж не поддавалось опознанию и ни на что не походило.
— Что такое? — спросила она спутников, которые и сами всматривались, обмениваясь тихими мало что объяснявшими замечаниями.
Спутники таились, отвечая скупо и неопределенно. Неладно было со спутниками, неладно было и с городом… И вдруг, как прорезало, Золотинка увидела, что песчаные барханы — это парусиновые навесы, которые покрывали стоявшие у берега суда! Сквозь горбатые шатры, едва не мокнувшие в воде полами, торчали тонкие и голые при опущенных реях мачты. Тесно составленные ладьи и насады занимали с некоторыми промежутками пространство на полверсты.
Что же это, княжеский караван?.. А те дома по плоским вершинам взгорий это ведь походные палатки — целый город!
Быстро светлело. Озаренный розовым светом холм выступал над пологом белесого тумана. Различались чернеющий свежей землей ров и вал с низким частоколом на нем, ворота, башенки… мост. Вырубленный лес — заставленный пнями склон… Поднимались первые дымы костров. На мачтах, на выставленных повсюду древках обвисли стяги. Чьи это были стяги?
— Да что это такое наконец?! — воскликнула Золотинка с необъяснимым негодованием.
— Это? — не особенно скрывая ухмылку, переспросил бородатый. — Это боевой стан великого государя Юлия Первого!
Почему он решил, что это сообщение сразит Золотинку наповал, неизвестно, но так оно и вышло — сразило. Золотинка приподнялась, пытаясь лучше рассмотреть берег — и села. Город на холме горел обманчивыми красками зари.

— Солнце! — вскричал розовощекий парень, вскакивая на колени, чтобы протянуть руку к золотой краюхе над окоемом лесов. — Солнце! — загомонили они, приободряя друг друга, и потянулись к уложенным вдоль бортов веслам. — Кончилась твоя власть, нечистая сила! Сгинь, пропади!
— Что за разговор? Давайте разберемся! Вы ошибаетесь! — зачастила Золотинка, не имея слов, чтобы образумить почуявших волю мужиков. В лучезарном свете зари они теряли и страх, и жалость.
— Солнце! — торжествовал бородатый, высвобождая весло.
Между тем в клочьях сверкающего тумана отвалил от берега и выгребал на стрежень узкий сторожевой струг. Над туманом поднялся латник с малым стягом у наконечника копья.
— Эй, на лодке! Парус долой! — зычно крикнул он, добавив еще несколько не относящихся к делу выражений.
— Сюда! Скорее! На помощь! — истошно завопил толстяк, который держался за спиной бородатого. — Ратуйте, люди добрые! — заголосил он, утратив остатки самообладания.
— Я не нечисть! Какая нечисть! — вскричала Золотинка, бросая руль и тоже вскакивая.
— Сгинешь ты?! — прошипел бородатый.
Потерявши голову, Золотинка выхватила из-за пояса хотенчик в неясном намерении защититься этой игрушечной палочкой против весла, а, когда бородатый взмахнул, швырнула рогульку ему в лицо и хотенчик, лихо вильнув охвостьем, прытко рванул в сторону стоявших у берега судов, отчего борода попятился и толкнул товарища, все упали. Хоронившийся сзади толстяк, согнулся в три погибели, выставив вверх наименее ценную часть тела.
— Парус долой! — ревели на струге.
Золотинкины спутники торопились оправиться, искаженные лица их не обещали ничего хорошего, вряд ли готовы они были, во всяком случае, воспринимать сейчас даже самые убедительные, неопровержимые доводы. Тянуть больше уж было нечего — Золотинка, сильно толкнувшись прыгнула.
Запоздалый мах тяжелого весла едва не увлек за ней в воду и бородатого — товарищи дружно удержали его в лодке, а тот, что был поближе к корме, карабкался на четвереньках отдать шкот, чтобы обезветрить вяло наполненный парус.
На сторожевом струге табанили, чтобы перехватить лодку.
А Золотинка плыла под водой, чередуя резкий толчок руками со змеиным затухающим скольжением тела. Она вынырнула в тумане, никем не замеченная, потому что лодка ушла уже далеко; до приткнувшихся к берегу судов оставалось рукой подать. Золотинка нырнула еще два раза, последние несколько взмахов понадобились ей, чтобы заплыть в тень огромного парусинового холма, и здесь, укрыться, отдуваясь, за пером руля под кормой. В воде, прохваченная ознобом, слышала она разговор стражников с лодочниками.
Они объявили себя столичными жителями, один признал «лодка моя», два других сказались странствующими скорняками на заработках и последний, молодой, — школяр.
Эта скороговорка не отняла много времени, всех занимала ведьма. Из возбужденных восклицаний путешественников стражники скоро уяснили себе, что речь идет о той самой нечисти, что гналась вчерашний день за «Фазаном», о чем уже «весь княжеский стан галдит». На струге перекликались с берегом, а под спадающим к воде шатром с бранью обувались окончательно разбуженные воины.
— Ловите! — кричали они друг другу. — Вчерашний-то мальчик — ведьма. Смотрите, чтоб не залез. Здесь он!
Сторожевой струг и лодка путешественников, широко разойдясь, выгребали к берегу, люди высматривали реку. Озлобленный галдеж на судах и по берегу сжимал сердце.
Не имея времени сообразить обстоятельства, Золотинка вынуждена была действовать наобум, применяясь к намерениям ловцов, а не к собственному разумению. Сразу пришлось оставить мысль поднырнуть под лодки, чтобы уйти на тот берег: в воде она станет совсем беспомощной, если заметят, забьют веслами прежде, чем успеешь что объяснить.
Золотинка покинула открытое со стороны реки убежище за рулем и начала пробираться в теснине между ладьями, рассчитывая укрыться там, где суда смыкались продольными свесами, назначенными для того, чтобы увеличить развал бортов. К несчастью, свесы эти, имевшие по всей длине сквозные гнезда для весел, напоминали скорее решетку, чем надежную крышу над головой. Когда Золотинка коснулась ногами земли и затаилась, почитая себя в относительной безопасности, дырявая крыша над ней потекла.
Тоненькая струйка, распадаясь, хлестала в одном месте, брызнуло в другом, острый запах мочи подсказал Золотинке в чем дело: пробужденные все разом мужики, воины и гребцы, все разом занялись естественным по утру делом. А было этих мужиков на двух ладьях человек двести. Несколько мгновений спустя через решетку сомкнутых над головой свесов захлестало вонючим дождем, в лицо повеяло брызгами. В ужасе, потеряв всякое соображение, Золотинка ринулась в ту сторону, где виделось ей спасение, — к близкому уже берегу. Совсем избежать дождя ей, кажется, не удалось, так что трудно было понять, что же текло с нее ручьями, когда, не помня себя, она выскочила на сушу между развалами носовых скул. Вода схлынула на песок; лихорадочно озираясь и отряхиваясь, Золотинка глянула вверх и увидела на ладье приспустившего штаны мужика — потрясение бедолаги в его беспомощном довольно-таки положении можно было сравнить лишь с таким же потрясением Золотинки. Струя судорожно пресеклась, мужик застыл, словно прохваченный столбняком, и они уставились друг на друга в ошеломительном изумлении, которое лишило обоих, как в кошмарном сне, всякой способности спасаться.
А всюду слышались взвинченные крики:
— На лодках, баграми пощупать!.. Хлопцы, кабы сеть… Ничего не видать! Ищи! Мать-перемать, куда вы смотрели, ротозеи?!
Куда они смотрели!
— Хлопцы! — сдавленным голосом произнес разбитый во всех членах мужик со спущенными штанами, но это было и все, на что он оказался способен.
Золотинка опомнилась. Она выскочила из тени на истоптанный глубокий песок и окинула быстрым взглядом холм, частокол и чащу палаток за ним, сунувшиеся на берег суда. Там и здесь полуодетые ратники, похватав оружие, прыгают на отмель.
— Держи! — от воплей мутится разум.
Золотинка хочет возразить, но все слова уже были и лишних не осталось, хотя она и пытается отыскать что-нибудь в памяти. Она бежит. Первый шаг и два даются ей тяжело — ноги вязнут, но потом сразу песок становится упругим, а не рыхлым, легкий шаг ее чудовищно удлиняется, она бежит, как летит. И вся орава, что пустилась вдогонку, не может ее настичь. Потому что она бежит вприпрыжку, поскоками, едва касаясь земли на второй или третий раз, а ратники, осатаневшие криком хлопцы, не могут ее нагнать со всей натугой топая сапожищами, — на протяжный шаг волшебницы они делают несколько своих. Они отстают, Золотинка слышит слабеющие проклятия. По всему берегу, на проснувшихся судах изумление. Наверное, Золотинка бежит слишком быстро. Так люди не бегают. Чтобы не вводить народ в искушение, Золотинка старается придержать себя — вязнет под ней песок, она чувствует утомление. Она идет трудным шагом. Все, что летело навстречу, остановилось, она идет так, как хотят люди.
Увы! Этим никого не обманешь.
Ветерок приносит дуновения страха и задор погони, клубы низкого тяжелого чувства, как едкий запах гари, окутывают ее, стесняют дыхание. Гарь удушливых ощущений сдавливает виски.
Ловцы бегут вниз по склону из пробужденного городка за частоколом, черная тень рассеянной толпы покрывает берег впереди, сзади — плотная орда преследователей. Десятки, сотни вооруженных чем попало людей: кто в латах, кто со щитом, у кого алебарда, кто с луком, а кто прихватил кол и камень. Они идут валом, вырвавшиеся вперед оглядываются и замедляют шаг, чтобы держаться кучей, отставшие поспевают. Золотинка различает лодочников, они с веслами.
Что им всем надо? Чего хотят эти люди, темная издающая рокочущий гул толпа? Золотинка знает, чего хотят, но, кажется ей, не понимает. Страх полонит душу и давит сердце, усилием воли она отгораживается от тяжелых ощущений и сразу перестает чувствовать и только видит: люди бредут по песку и уже различимы лица. Чего их всех сюда принесло? — спасительным недоумением теряется Золотинка. Но некогда разбираться, не так-то много осталось сил, чтобы растрачивать их на праздные вопросы.
Она припускается летящим шагом, толпа сразу отстает, а разреженные скопления загонщиков впереди не особенно рвутся хватать, Золотинка, виляя, ускользает. Ратник в полудоспехе, расслабленно выставив бердыш, пятится. Он задвигается спиной в куст, пока не встречает упругую преграду и поневоле замирает. Золотинка бежит вдоль склона, оставляя по правую руку череду приткнувшихся к берегу судов. Она видит знакомые стяги колобжегских законников и не успевает этому удивиться. Десятки беспалубных и полупалубных стругов под разноцветными знаменами сечевиков с изображением падающего сокола — и на это тоже не находится у нее удивления. С разбойничьих стругов сыплются на песок люди и сразу же остаются позади, отчего бегущая с ревом толпа разрастается до необозримых пределов.
Но рев этот порождает и встречный вал — впереди по берегу густеет волна народу, разбужен палаточный город, разбужены струги и насады, которые стоят вдоль берега на некотором расстоянии от уреза воды. Короткий поющий свист — и вонзилась в песок прилетевшая со стругов стрела, ей накрест сверкнула другая. Если Золотинку еще не подстрелили то потому, что лучники боятся попасть в своих. Лихорадочно оглядываясь, Золотинка ищет укрытия. Она стремится к насаду принцессу Нуты — тот уже близок. Невероятными прыжками минуя оторопевшую стражу, Золотинка проскакивает на длинные, уставленные в среднем прясле на лодку сходни, взлетает на палубу — часовой отступает, и Золотинка, оглянувшись, прежде чем ступить на ведущую вниз лестницу, принимает на себя стоглоточный рев обманутой толпы.
В освещенном через потолочные решетки коридоре мягкая полутьма. Но и здесь за тонкими переборками переполох. Ярость толпы развеяла сны, повсюду испуганное пробуждение.
Если войду в покои Нуты, я спасена, — думает Золотинка, минуя все предварительные соображения, которые призваны объяснить, от чего нужно спасаться.
Дверь заперта, Золотинка лихорадочно стучит.
— Кто? — раздается полный тревоги голосок.
Золотинка не знает кто. Она молчит, скованная ужасным ощущением, что ей нечего сказать на этот простой вопрос. Только у них там, за дверью, полная ясность и благоденствие.
— Кто? — перепугано спрашивают за дверью.
— Это я, принцесса Септа, я вернулась, — говорит Золотинка по-мессалонски, понимая, что дело погублено в тот самый миг, когда она назвалась не принадлежащим ей именем. — Откройте скорее! — добавляет она уж совсем зря.
За дверью ошеломленная немота.
— Со мной случилось несчастье, я попала в воду, — торопливо говорит Золотинка, следуя неверным путем посредине правды и лжи. — Потом плутала в лесу. Все в порядке!
Но какое же там «в порядке»? Причем здесь «в порядке»? Золотинка не соображает, что говорит.
— Кто? — справедливо подозревают обман они.
— Разбудите принцессу, скажите, что вернулась Септа.
Снаружи задавленная общим шумом перебранка: охрана принцессы пытается сдержать горлопанов, поскольку помнит одно: никого не пускать! Но стражников едва слышно. Спустился по лестнице часовой и глядит в смятении.
— Разбудите принцессу! Вы что оглохли! — стучит Золотинка.
— Принцесса спит.
Ага! Все-таки принцесса, а не государыня, не княгиня! — Золотинка успевает отметить это суетное, не имеющее сейчас ни малейшего значения обстоятельство.
— Разбудите! — Оглядываясь на часового, который в противоречии побуждений мешкает у входа в коридор, Золотинка зачем-то перебирает на себе влажную, липнущую к телу одежду. — Я хочу поговорить с принцессой, объяснить, как это все случилось.
Слушает Нута или нет? Вот что важно.
Торжествующий рев и топот — толпа смяла охрану, прорвалась. Вздрогнул, слегка накренившись и проседая, насад. Золотинка бьет ногой в дверь.
— Откройте, я Септа, — кричит она севшим простудным голосом. За переборкой мертвая неподвижность. — Нута! Девочка моя, принцесса! Умоляю, дай мне сказать! Откройте!
Она бьет так, что тонкая филенка двери трещит и подается в пазу. Внезапно щелчок запора — дверь открывается. Дверь в покои принцессы и одновременно другая — на палубу. Сверху в сверкающий солнцем проем ломит народ, часовой в бессознательном порыве не пускать ставит поперек дороги бердыш. На входе в покои — Зимка.
Высоколобая красавица Зимка, непреклонная Зимка в долгой ночной рубашке. Она взбудоражена и молчит.
— Я — видеть принцессу, — говорит Золотинка.
— Нет — я — невозможно, — так же жестко и бессвязно, будто слова насажаны на вертел, отвечает Зимка.
И, когда смявший часового народ врывается в коридор, устремившийся в челе оравы удалец хватает Золотинку за плечо, угроза сообщает ей силы:
— Принцесса Нута! — кричит она мимо Зимки в открытую дверь. Такая страсть в этом крике, что схватившие Золотинку люди позволяют ей говорить. Коридор забит возбужденной толпой. — Принцесса Нута, я вернулась! — кричит Золотинка по-мессалонски.
— Ты, значит, Септа? — доносится слабый, но ясный голос Нуты. Всё стихает.
— Да! Да! — взвинчено говорит Золотинка. — Это я! Я вернулась.
— Ты здорова? — помолчав, спрашивает Нута.
— Да, я здорова! Вполне здорова.
— И ты… живая? — осторожно выпытывает Нута.
— Я живая, — не колеблется подтвердить Золотинка.
Преградой между Нутой и Золотинкой закаменела на пороге Зимка Чепчугова дочь. Потный ратник дышит Золотинке в ухо. Напряженное, готовое рухнуть обвалом ожидание.
— У тебя больной голос. Это и вправду твой голос? — выражает сомнение Нута.
Несколько раз Золотинка пытается начать и не может с собой справиться — нужно вздохнуть.
— Я хотела поговорить с тобой и объяснить, как было. Я упала в воду. В общем, оказалась в воде и отстала от каравана…
— А как же ты не утонула?
— Я хорошо плаваю. Я ныряю на десять саженей в глубину.
— Я бы утонула.
— Ничего страшного не случилось, только не догнала вас сразу.
Среди набившегося в коридор народа иноземцы, они понимают разговор, но именно потому, что понимают, смотрят и слушают с не меньшей подозрительностью, чем те, кто не разумеет по-мессалонски. Нута молчит, набираясь духу что-нибудь сказать. Отголоски прежних переживаний, вновь пробудившееся влечение и просто любопытство склоняют принцессу к Золотинке.
— Но как же говорят… — неуверенно начинает она, — мне растолковали, что письмо принцессы Нилло, твоей матери, подложное. Будто ты его сама сочинила. И что ты ведьма и будто вкралась… То есть, что ты хочешь погубить и меня, и Юлия. Это правда? Я не знаю, как быть?
Золотинка не успевает ответить.
— Принцесса! Ваше величество! — У выхода на палубу крик, толчея; ожесточенно расталкивая людей, пробивается ярко одетый мессалонский витязь — это Амадео. — Ваше величество! — кричит он, не достигнув порога покоев. — Остановитесь, вы в смертельной опасности! Не вступайте с ней в разговор! Это ведьма!
— Не-ет! — с глубокой силой убеждения возражает Золотинка. — Да нет же!
— Да! — Амадео лучше знает. Он пытается пробиться к Золотинке, но его опережают — Золотинка стиснута грубыми мужскими руками.
— Принцесса! — оборачивается она к двери. — Нута!
Твердая ладонь бьет по губам и обрывает остальное. Золотинку отрывают от пола и влекут к выходу, то растягивая, то скручивая, сдавливая грудь и зажимая рот.
Бьется надежда, что Нута подаст голос. Достаточно, может, слова, чтобы приостановить насилие. Нута молчит.
У выхода не протиснуться. Золотинку передают над головами — захватанная множеством рук, девушка ничего не весит.
— Не опускайте на пол! Глядите, чтобы не коснулась земли! — взвинченными голосами предупреждают друг друга знатоки колдовских уловок.
Торжествующий рев перекинулся раскатом на берег, едва Золотинку извлекли наверх. Вскинули ее высоко, не многие могли дотянуться, кто-то подскакивал, пихая соседей, отчего происходило общее шатание, кто-то кричал, а главное, держали. Как явленную миру добычу.
Вместе с плывущей над головами Золотинкой пришла в движение вся громада людей, возбужденный рев бросил скопившихся на насаде к борту, тогда как поставленные на лодку сходни не могли принять и ничтожной доли хлынувшего к узости народу. Не умея ждать, ибо ожидание означало ничем не заполненный, невыносимый промежуток между побуждением и действием, толпа напирала, переполненные мостки дрогнули, лодка черпнула воду, разнесся негодующий крик и вой. Люди гроздьями цеплялись друг за друга, за поручни, за что попало, но кто-то уже сверзился в реку и следом, несмотря на томительную задержку, с треском подломились мостки. В реке густо барахтались пострадавшие, толкались, выплывая к берегу. Появились зашибленные и окровавленные, кричали про утонувших. Прежний сплошной гул распался на выкрики, стоны, проклятия.
С немалым испугом — словно недостаточно было всего, что уже случилось! — Золотинка осознала, что несчастье со сходнями будет засчитано ей в вину. Предполагаемое Золотинкино коварство и явно обнаружившаяся недостаточность мостков никак между собой не сопрягались, но штука-то в том и была, что предполагаемому не хватало явного. Два раздельных явления: витавшую где-то в воображении причину без всякого осязательного следствия и весьма наглядное следствие, не имевшее как будто никакой положительной причины — не трудно было естественным образом по признаку взаимной дополняемости соединить. Кто при сложившихся обстоятельствах взял бы на себя смелость отрицать очевидный факт, что множество вымокших, зашибленных, озлобленных людей пострадали из-за Золотинки? Разве сама Золотинка набралась бы духу подвергнуть сомнению указанную взаимосвязь… Но не могла же она оправдываться прежде обвинения! И потому молчала.
— Не трепыхайся! — ткнули ее в ребро.
Золотинка добросовестно старалась не трепыхаться. Державшие ее на весу люди остановились и ждали. На палубе распоряжался Амадео. Безопасность принцессы Нуты, вот что занимало его в первую очередь. Он выгнал случайный народ из внутренних помещений, поставил стражу и занялся затем сходнями, чтобы поскорей удалить толпу.
Восстановленные на скорую руку мостки не доставали сухого места. Кто прыгал, кто лез в воду, но Золотинку не замочили и коснуться земли не дали — насчет этого следили тут неусыпно. Волновавшаяся на берегу толпа расступилась — под неумолчный ропот девушку понесли. Народ бежал по сторонам, обгоняя шествие; простоволосая деревенская девочка с тяжелым коробом малины на спине спешила, увязая в песке, она часто, невпопад с шагом оборачивалась, чумазое личико ее выражало ужас и жгучее любопытство.

Волнение, пробудившее обширный, побольше иного города, стан не миновало и Рукосила. Стиснув золоченные поручни, он стоял на корме своего корабля, когда толпа гнала Золотинку. И едва заметно кивнул, выражая таким образом сдержанное удовлетворение, когда девушка невероятным прыжком одолела полоску воды до сходней, а потом скрылась в глубинах насада принцессы Нуты.
Рукосил наново запахнул полы халата, тут только заметив, что забыл в спешке пояс. Смятые со сна, словно слипшиеся, утратившие блеск и пышность волосы, мочалом растрепанный ус, припухшие веки, указывали, что конюший только с постели. Однако в застылом лице его не было уже ничего сонного.
Не много он мог разглядеть со своего корабля, ничего по сути, кроме общих порывов толпы, но, верно, имел расчет не вмешиваться и оставался на месте. Посланные в толпу люди возвращались с противоречивыми и недостоверными сообщениями — главным образом запоздалыми. Рукосил слушал, нетерпеливо подергивая щекой. Полусотника ночной стражи оборвал на слове и велел спешить с донесением к великому государю Юлию. Сам же подался вперед, пытаясь разобрать, что происходит на принцессином судне: на его глазах рухнули мостки, докатился до слуха рассерженный вой толпы.
Наконец, Рукосил приметил быстро возвращавшегося по отмели человечка, от которого можно было ожидать толку — больше, чем от десятка рослых обалдуев. Тщедушный человечек на тонких ножках измученно дышал, припустившись на последних шагах бегом, бледное от удушья лицо его с шишковатым носом пошло пятнами.
— Ну? — молвил Рукосил, выказывая признаки нетерпения.
— Несут на майдан, — выпалил Ананья и судорожно перевел дух, не закончив скороговорку, — к дереву повешенных. Хотят порешить дело. Войсковым кругом. Повесят. По приговору круга. Горланят сечевики. Баламутят. — Наконец, он совсем задохнулся и принужден был замолкнуть, раздувая ноздри.
— Но меньше, чем за час не порешат, а? — сказал Рукосил, непонятно хмыкнув.
— Я послал Ратмира, чтобы требовал суда полковников и бузил.
Конюший отметил предусмотрительность приспешника беглым взглядом, в котором, как уловил Ананья, не содержалось порицания.
— Это дельце надобно хорошенько обмозговать. Нельзя промахнуться, — сказал Рукосил.
Кинув продолжительный взгляд на черневшую по склону толпу, которая еще не достигла майдана, ровного места перед частоколом палаточного городка, Рукосил спустился в спальню, где обратился к зеркалу, с неудовольствием отметив морщинистые мешки под глазами.
Верный приспешник тем временем привычно готовил все, что могло понадобится хозяину для умывания и утренней уборки: таз и кувшины с водой, полотенце, мыло, щипчики для завивки, помаду для усов, притирания. Ножнички и пилочки, черную краску он оставил, однако, по случаю чрезвычайных обстоятельств в стороне.
— Не повесят ли ее прежде, чем я успею почистить зубы? — спросил вдруг Рукосил, скинув халат.
Ананья с кувшином в руках ответил после заминки, которая свидетельствовала о его собственных сомнениях и тревоге. Эта тревога, впрочем, не превосходила беспокойство хозяина даже на малую толику. Все чувства Ананьи принадлежали хозяину и потому подвержены были учету.
— Никак не возможно, — возразил он с точно отмеренным убеждением. — Сечевики хотят круга. Что пользы повесить девчонку тотчас? Что им девчонка? Им нужно настоять на своем. На своих порядках. Четыре часа будут галдеть, но приговор вынесут по всем своим стародавним обычаям. Это быстро не делается.
— Не глупая у тебя голова, Ананья, — отметил Рукосил, подставляя ладони под кувшин.
Ананья нисколько не удивился такому суждению.
— Я другое кумекаю, — скромно сказал он, не забывая предупредительно подливать воду. — Не упорхнет ли девица собственным своим чародейством? Мы ничего не выиграем тогда на нынешнем стечении обстоятельств, чрезвычайно удачном, надо сказать. Пожалуй что, проиграем.
Сомнения эти, по видимости, не чужды были и Рукосилу. Он заговорил не сразу и довольно неопределенно.
— Вряд ли. Такое скопление озлобленного страха… Страх висит клубами. Он в воздухе. Что она сделает против этого? Тут нужен камень. Проверенный против чужих влияния. Да и то… Нет, вряд ли. — Стряхнувши брызги, Рукосил принял полотенце. — Во всяком случае, я был бы очень удивлен.
Он снял с пальца Асакон и тщательно его протер, добиваясь прозрачности граней, затем занялся другим волшебным камнем, который назывался Паракон. И потом молчал, одеваясь, и сосредоточенно щурился. Ананья ненавязчиво обхаживал хозяина, то и дело проскальзывая бессловесной тенью. Решение вызрело вместе с последним завязанным под коленом бантом.
— Вот что, — молвил Рукосил. Ананья поднял глаза; опустившись на пол, он охорашивал чулки на хозяйских икрах. — Я иду к княжичу: пусть вмешается в пользу девчонки. Я буду настойчив и надоедлив, подозрительно льстив, угодлив и даже гнусен. Девчонку он все равно спасет, но мы отравим его сомнениями. Пусть спасает ее по моей просьбе, это испортит ему всякое удовольствие. О, я пойду на любые унижения, чтобы уговорить княжича. Посмотрим, как он вывернется. А круг ты берешь на себя. Старайся действовать через полковников. Статочное ли это дело повесить ведьму без суда полковников?! Ты им это так и скажи. Пусть попробуют отбить девчонку у сечевиков, хотел бы я посмотреть, как это у них получится. Смело разжигай страсти, но держи сторону полковников. Они проиграют. И кое-кому это пойдет на пользу. А когда сечевики всех перекричат, не лишним будет напомнить ревнителям древлих обычаев, что по установлению Могутов, имевшему место свыше трехсот лет назад, воля великого государя выше воли войскового круга. Государь волен казнить и миловать. Круг, разумеется, вправе повесить ведьму — если государь не вмешается. Так установили наши пращуры и не нам, немощным потомкам, сомневаться в мудрости древних. С другой стороны, по установлениям Могутов, которые впоследствии были подтверждены и Шереметами, приговор круга приводится в исполнении немедленно. При том условии, что государь не соблаговолит изъявить свое мнение заранее. Сечевики это твердо помнят. Наши забыли, а эти помнят.
Ананья сосредоточенно внимал, иногда кивая, иногда покачивая головой в знак сдержанного удивления обширностью хозяйских познаний. Преклоняясь перед Рукосиловой мудростью, он не вставал с колен: подтягивал чулки и расправлял банты, прохаживался суконкой по башмакам.
— Государь в нашей стране пока что один — Любомир Третий. Хорошо было бы, чтобы какой-нибудь горлодер напомнил об этом Юлию, когда тот вздумает воспользоваться своим природным правом, чтобы отменить приговор круга. А другой кричит: мы сейчас поднимем наследника на щит и объявим государем. Да здравствует великий государь Юлий Первый! Все неистовствуют и кричат.
Ананья мелко и часто кивал, показывая, что каждое слово, каждый намек дошли до сердца, усвоены и развиты в подвижном и восприимчивом уме.
— Пока мы не заставим Юлия принять престол из рук войскового круга, все собрание благородных владетелей, ставших под лиловые знамена наследника, будет сборищем презренных бунтовщиков.
— На улицах столицы открыто говорят: шлюха снова взобралась на трон, — заметил Ананья. — Не слишком-то почтительно отзываются о Милице. Еще и не такие выражения услышишь.
— Никогда не следует полагаться на возмущение народа, Ананья. Оно окажется на поверку либо недостаточным, либо чрезмерным.
— По кабакам смеются, рассказывают, что Милица накрыла Любомиру половину стола, и когда государь выразил удивление, справедливо ему возразила: кто владеет половиной государства, большего не заслуживает. То же, говорят, происходит и в постели, что особенно огорчительно для любвеобильного супруга.
— Я имею известия иного пошиба, — заметил Рукосил. — Третьего дня в столице ходили тысячные толпы. Народ требовал созвать для борьбы с мятежниками ополчение. Люди готовы встать на защиту своего законного государя Любомира и его не менее того законной супруги Милицы.
— Эти люди куплены Милицей. А всех не купишь.
— Всех и не надо покупать, Ананья. Это было бы неосмотрительно. Людей удерживает не благодарность за старые благодеяния, а надежда на будущие. Зачем же лишать их надежды? Но хуже всего, Ананья, что заколебались владетели, на которых я особенно рассчитывал. Они шлют заверения и туда, и сюда. В столице пущен слух, что Юлий остается в стане мятежников неволей. И мы здесь у себя сильно преувеличиваем значение победы при Лесной. Тогда как для всей страны ясно, что мы целый месяц стоим на месте, не смея приблизиться к столице — вот как на это смотрят со стороны. Если Юлий не примет престола и не станет под собственные знамена, которые мы для него услужливо развернули, не знаю — сумеем ли мы удержаться на прежнем после следующего сражения?
— Все ж таки… наше военное превосходство неоспоримо. В поле сейчас нет войска сильнее, — вкрадчиво заметил Ананья, обхватив бледными руками колено хозяина и подняв глаза. — Не следует мрачно смотреть на вещи, мой государь. После прихода сечевиков…
— Слушай, Ананья! — оборвал его Рукосил и легонько толкнул ногой в грудь. — Заруби себе на носу вот что…
— Да, мой повелитель!
— Эта девушка, которую зовут Золотинка… Девочка с таким звонким именем, — продолжал Рукосил, прищурившись. — Девочка с лукавым именем Золотинка… Она мне дороже победы при Лесной. Хорошенько заруби это себе на носу. — И с неожиданным ожесточением еще раз пихнул приспешника башмаком. Но куда бы ни проник взор повелителя, в самой глубине глаз Ананьи, в бездне зрачков, нельзя было отыскать ничего, кроме подобострастного внимания. — Ты понял?
— Да, повелитель.
— Повтори, что я сказал.
Ананья выпрямился, готовый принять укор.
— Девушка вам дороже, чем недавняя победа при Лесной.
— Нет, я сказал не это, сушеная ты душа! — молвил Рукосил со сладострастной жесточью в голосе. Нащупав в мелко завитых кудрях Ананьи послушное ухо, он захватил его вместе с клоком волос и пребольно стиснул.
Ананья вытянулся, стараясь не выказывать ни боли, ни испуга. Ничего, кроме деревянного повиновения.
— Вы сказали, мой повелитель и государь, что эта девушка с приятным именем дороже всех побед при Лесной.
— Не это! — сладостно прошипел Рукосил, заворачивая ухо; стиснутые в жестоком усилии зубы его обнажились, усы растопырились.
Еще больше вытянулся Ананья, приподнимаясь даже на цыпочки и запрокидывая голову. Лицо побелело, желваки отвердели, а хилый подбородок остро торчал вперед.
— Что эта девушка с удивительным и-и-именем… о-о! дороже, чем шку-ура такого у-ублю-юдка, как Ананья! — голос несчастного подрагивал и расплывался, выдавая мучительное напряжение, которое требовалось, чтоб переносить боль.
— Не совсем так, — усмехнулся Рукосил, но расслабил несколько пальцы.
Вздернутый страданием, Ананья получил возможность опуститься на пятки, искаженному лицу его возвратилась осмысленность, необходимая для того, чтобы сообразить ответ.
— Что я сказал? — с ласковой жесточью кошки повторил Рукосил, не обещая избавления. И когда Ананья замешкал — вполне добросовестно замешкал, без малейшей мятежности — свернул ухо, отчего в голове несчастного захрустело и он согнулся.
Слезы брызнули из узеньких глаз Ананьи, изогнувшись, он застыл, едва удерживая подрагивающие руки от того, чтобы перехватить Рукосиловы запястья возле самого своего лица.
— Вы сы-сы-с-сказа-али… — Рукосил должен был все-таки умерить пытку, чтобы Ананья мог договорить. — Что пленительное имя Золотинка… Чудесное имя… пленительное…
Сладострастный блеск удовольствия в глазах Рукосила, обещает обезумевшему от муки Ананье некоторое послабление, кажется, он ступил на верный, хотя и зыбкий путь.
Закоченев в дурном наслаждении, Рукосил держит жалкое, как передавленная мышка, ухо. Не крутит насмерть, но и не выпускает, поигрывая хваткой. В голове хрустит, волны жаркой боли пронизывают Ананью. В припадке противоестественного вдохновения он продолжает городить невесть что, сочинять и петь, неустанно при этом извиваясь:
— Золотинка — чудесное имя, сладостное имя. Самый звук имени… отголосок отголоска… Тень этой чудной девушки… О-о! Больно… Это имя… наваждение имени, сладострастие имени. Золотинка — перезвон колокольчиков. И погибель. Сладостно произнести это имя онемевшими от боли губами. Это имя для пересохших губ! — Ананья сипит.
— Верно! — криво улыбаясь, проговорил Рукосил и подернул ухо, Ананья вскинул сведенные судорогой пальцы. — Именно это я и сказал. Ты верно меня понял.
Рукосил выпустил малого. Налитое кровью, как сплошной синяк, ухо пылало.
— Да! — повторил Рукосил с безжалостной лаской. — Ты хорошо понял. Постарайся не забыть. А теперь валяй на круг.
— Значит, я не должен допустить, чтобы эту мм… исполненную достоинств девушку убили? — произнес Ананья, мучаясь лицом, несмотря на все попытки вернуть себе бесстрастие.
— Пусть ее удавят, чертову стерву! — вскричал Рукосил с внезапной злобой.
Так что Ананья отшатнулся. И Рукосил повторил с шипящей ненавистью:
— Пусть сечевики удавят ее на самой толстой веревке! — Он замахнулся кулаком. — Убирайся, недоносок!
Пятясь и кланяясь, Ананья нашел тощим задом выход и в коридоре, бережно притворив за собой дверь, решился тронуть пылающее огнем ухо.
А Рукосил, оставшись один, оглянулся, дико, безобразно гримасничая, и только лишь когда нечаянный взгляд его пал на зеркало, поправился, откинул голову и тронул напомаженные усы. Затем он подвинул на груди золотую цепь с литым изображением единорога и покинул наконец внутренние покои насада.

На краю вытоптанного поля, занимавшего плоский склон холма перед частоколом, раскорячился уродливый дуб. Могучие, что деревья, ветви его не прогибались под тяжестью повешенных, но в близком соседстве с чужеродными плодами, как кажется, теряли листья и сохли. Тонкий смрад десяти или пятнадцати изменников, чьи ноги свисали между зелени, разносился дуновением ветра по всему майдану, отчего легла в землю, пожухла и почернела трава.
Сюда-то, на майдан, и валила толпа, в сердцевине которой плыла вознесенная на руки Золотинка. Рокочущая людская громада согнала с дуба черное облако воронья и гнусное карканье птичьей сволочи потонуло в гуле голосов. Стая с шуршанием пронеслась в воздухе, забирая кругом, — частая рябь теней, словно призрачная сеть, скользнула по пыльной земле, по головам, по лицам и спинам. Выше поднялись птицы, не находя себе места, еще выше — воронье распалось в небе мятущимся редким маревом, а люди заполонили собой майдан.
Золотинку внесли под зловонную сень дуба и водрузили на бочку, одну из полудюжины опорожненных здесь в недавние времена в общественных интересах и для тех же общественных надобностей оставленных здесь бочек.
— В чем меня обвиняют? — хрипло спросила Золотинка, очутившись высоко над толпой — выше прежнего. Она с содроганием обернулась на черневшие между ветвей босые ступни. — Я ни в чем не виновата! Что вы хотите сделать?
— Не беспокойся, мы все покажем! — загалдели кругом. — И покажем, и объясним! Без тебя не обойдется. Не торопись!
Золотинка дергано озиралась, пытаясь заметить, кто говорит. Иногда это ей удавалось, но уже через мгновение она не могла опознать человека среди обращенных к ней лиц. Борода или усы, бритая макушка сечевика с крошечным чубчиком, полные боязливого любопытства широко распахнутые глаза девочки, ехидный прищур и мрачная усмешка, свежие щеки и бледный рубец на черной от загара морщинистой роже — все было одно, без различия. Все лица и взгляды роднило бесстыдство, откровенность нестесненного, безнаказанного взора.
Торчали из толпы два весла — Золотинка их тотчас узнала. Но лодочников, самих лодочников она не могла бы теперь опознать даже по веслам.
Отчаявшись этой безликой пестротой, Золотинка убежала взором к сулящим мимолетную свободу далям. Взгляд ее обратился к речному простору, к лесам, пронзительно и свежо раскрашенным пологими лучами солнца… Но пуганый подневольный взор возвращался к страшному, и новый ужас подкатывал к сердцу, когда Золотинка ощущала источаемый многолюдством толпы чад озлобленного нетерпения. Со стороны палаточного города, из ворот, спешили запоздавшие: пышно одетые воеводы, их слуги и челядь. Немало народа можно было приметить на берегу.
Толпившиеся вокруг бочки люди в самом скором времени уже рассчитывали назначенное Золотинке избыть и жить дальше, потому что почитали себя бессмертными. И одна Золотинка среди всей толпы не могла разделить этого обольщения — она стояла так близко от провисших в пустоте ступней с черными пальцами. В пустоте, без опоры. В неестественном положении между небом и землей, в межеумочном положении, где кончают свой неестественный путь ведьмы и колдуны.
Обостренные чувства говорили Золотинке, что она маленькая, никому, в сущности, не опасная девочка. Славная девочка, готовая раскаяться прежде, чем ее накажут. Несправедливость настигла ее в ту пору, когда она, маленькая девочка, осознала необходимость исправиться. Разве самомнение, дурные привычки и заносчивость — это такая вина, которую ничем нельзя искупить, кроме смерти? Кроме смерти…
Зачем они так торопятся?
Они боятся, что Золотинка полетит. А они летать не могут.
Но, смешные люди, разве Золотинка может? Как же она полетит, когда душа ее закоченела страхом?
Толпа галдела и спорила, разбившись кучками. Трудно было понять, что они там обсуждают, и Золотинка не понимала.
Среди стоявших на реке судов она распознала «Фазан». Тоскливая мысль о Тучке напомнила о Юлии и о Рукосиле тоже. Ведь то, что происходило теперь было сплошным недоразумением, случайностью, а Рукосил, как никак, олицетворял нечто иное, со случайностью не схожее.
Тучку Золотинка увидела в толпе. Черный лицом, лохматый седой человек продвигался, не замечая толчеи и толчков, которые он получал в изобилии, потому что был скован в шаге. Он как-то подтягивал ногу, словно тащил за собой другого человека… тоже черного от загара и в стираной до бела парусиновой рубахе без подпояска. Этот, второй, ковылял правой ногой; они были скованы цепью за щиколотку и составляли неразлучную пару. Широколицый основательный Тучка и вертлявый малый с цепким взглядом, вороватым и быстрым. Поглядывая и на Золотинку, малый успевал оценивать встречные кошельки и карманы, тогда как Тучка не видел ничего, кроме поставленной на бочку девушки.
Он остановился, не доверяя глазам. И Золотинка тоже застыла, захваченная тоской и жалостью, горячими, душившими горло слезами.
И отвернулась, следуя смутному, но уже определившемуся побуждению оберегать Тучку от самой себя.
Вокруг бочки не утихала давка — кто-то лез ближе, глянуть, кто-то проталкивался обратно — насмотревшись, кто-то задирал соседей — из озорства, кто-то делился впечатлениями — из общительности. Вертлявый малый на Тучкиной цепи с увлечением бранился и переругивался, не пренебрегая и зазорными телодвижениями, если позволяла ему цепь, но Тучка… пораженный изумлением, ужасом Тучка был беспомощен в толчее, как младенец.
Золотинка глянула и опять отвернулась, удерживая рыдания.
А толпа разразилась криком: круг, круг! Начали освобождать середину майдана. Сечевики гнали замешкавших, и толпа распадалась с поразительной быстротой, круг, довольный, чтобы скакать на лошади, очищался. Золотинкина бочка оказалась не в середине его, а на окраине, круг замкнулся у нее за спиной. Тучку с напарником затолкали в толпу и они потерялись.
Сечевики катили бочки, чтобы соорудить из них нечто вроде престола для старшины круга, когда новый вопль разрушил установившийся было порядок.
— Юлий! Государь! — разрозненные клики обратились в общий рев: — Ура! Ура-а-а! Великий государь Юлий Первый!
Со стороны реки к майдану поднималась порядочная купа людей; на высоком древке покачивался лиловый стяг наследника: святой Черес взнуздывает змея.
Золотинка опустилась на бочку в намерении сесть, но неистового рева не выдержала — снова встала, чтобы видеть. Толпа выстраивалась проходом, над головами сверкали мечи и сабли. Оттеснив ближайшую свиту Юлия, бритоголовые сечевики в долгих расшитых кафтанах подхватили княжича на руки и понесли под восторженные вопли войска.
Наконец Золотинка села, скрестила ноги и даже руки сцепила, но все равно продолжала дрожать.
А сечевики взялись скидывать кафтаны — шитый бархат и атлас — застелили бочку, а потом, раззадорившись, и вовсе забросали ее доверху, так что сделалось нечто вроде разноцветного курганчика. На это возвышение и посадили Юлия, наряженного не в пример сечевикам весьма тускло: черный полукафтан с перехватом и черная плоская шапочка, украшенная только поверженным вниз пером. На бледном лбу княжича разметались волосы, да и взгляд, казалось, был такой же непричесанный — дикий.
Старшина круга, тоже оставшийся без кафтана, в одной рубашке, опустился перед Юлием на колени. Курносый с хитроватым мужицким лицом человек, бритоголовый, как все сечевики, но без чубчика — там, где у более молодых и благообразных его товарищей произрастало это единственное, кроме усов, украшение, у старшины блестела естественная лысина. Левое ухо, и без того большое, оттягивала крупная серьга.
В почтительных и многословных выражениях старшина от имени войска просил «великого князя и великого государя Юлия» принять на себя суд и расправу. Юлий обернулся, отыскивая среди приближенных своего толмача Новотора Шалу. Потом живо соскользнул с курганчика из кафтанов и принял учителя под руку, чтобы усадить. Тогда и сечевики засуетились, покрыли для Новотора еще одну бочку. Исхудалый старик в долгополой рясе, которая болталась на нем, едва обозначая тело, не без труда вскарабкался на неудобное сидение. И Юлий, ощущая, вероятно, необходимость оказывать старику поддержку, остался у него за спиной. Некоторое время они тихо переговаривались между собой, а старшина, не вставая с колен, ожидал ответа.
Суховатый и болезненно слабый голос Новотора слышался плохо, гомон на задах толпы затих. Новотор объявил, что наследник престола Юлий благодарит войско за любовь и благие чувства. Что наследник, тем не менее, напоминает войску: законный государь в стране — Любомир Третий, и Юлий, почтительный сын, не считает возможным принять престол при живом отце. И что наследник скорбит о развязанной в стране междоусобице, потому что высшее благо есть равновесие, а всякое нарушение равновесия ведет ко злу. И что наследник следует путем долга и почитает за благо недеяние, как отказ от насильственного сопротивления злу и стремление сохранить мировое равновесие. И что наследник, разумеется, не может принять на себя суд и расправу над обвиненной в злокозненном ведовстве девушкой. Он сомневается и в том, что право на суд и расправу имеет войсковой круг, но не считает возможным препятствовать кругу в его действиях и деяниях, которые круг полагает благом по праву давности.
Золотинка покосилась на развешенные у нее за спиной парами дохлые, словно ощипанные, ступни повешенных.
…И что наследник Юлий пришел сюда, чтобы призвать круг к милосердию и недеянию.
Казалось — невозможно было этого не заметить! — что старик, изнемогая голосом, говорил дольше того, что изложил ему по-тарабарски Юлий. Однако княжич не выказывал толмачу недоверия и, видимо, во всем на него полагался.
Когда Новотор замолк, старшина поднялся с затекших колен и отвечал от имени войска зычным и важным голосом, что сечевики верные великому государю, сложат свои головы под знаменами Юлия. И что невозможно то в ум взять, чтобы такой прекрасный и мудрый государь, как Любомир, обабился до такой степени, чтобы во всем уступил ведомой колдунье Милице. И что оная колдунья давно подменила государя куклой, а кукле сечевики служить не будут. И что великому государю Юлию Первому слава!
— Ура! — дружно взревело войско, сечевики и княжьи ратники без разбора — словно услышали только что из уст наследника и во всем согласного с ним старшины вдохновляющий призыв к ратным трудам.
И как было не поверить, что за взаимными учтивостями и ликованием они и вовсе забудут Золотинку! Увы, мужиковатый старшина, как рачительный хозяин, твердо помнил, что у него на возу. И коли привез на торжище — вываливай! Некоторый час еще при сочувственном внимании круга он толковал про «завещанные отцами и дедами» вольности сечевиков и заключил, наконец, тем, что праотцы велели своим измельчавшим потомкам повесить Золотинку еще до захода солнца.
Прикорнув на бочке, девушка едва перемогалась: в затылке ломило, она покусывала губы и потряхивала отяжелевшей головой, не удерживаясь порой и от стонов, — охрана подозрительно на нее косилась. И однако, несмотря на притупляющее томление в теле, душевный озноб и лихорадка уже не отпускали ее.
Старшина повернулся к Золотинке.
— И ты, девица, именующая себя принцессой Септой, — заговорил он с подъемом, — защищайся, если можешь. Войсковой круг поручил мне сказать тебе твои вины. А вины твои такие, что ты, девица, именующая себя принцессой Септой, стакався с ведомой колдуньей Милицей умышляла злокозненное ведовство против великого князя Юлия и всего правоверного войска.
— Можно отвечать? — спросила Золотинка, поморщившись.
— Нельзя! — сухо возразил старшина. Снова обратился он к кругу: — И каждый, кто свидетельствует, пусть свидетельствует, не беря греха на душу, по всей божьей правде, отеческим заветам и своей чести.
Старшина поклонился кругу на все четыре стороны. Всюду были суровые и раздумчивые лица. Круг молчал.
— Я свидетельствую! — воскликнул вдруг Новотор Шала к немалому удивлению Золотинки. Скоро обнаружилось, однако, что свидетельствует не самый толмач, а Юлий.
Княжич поманил слугу в желто-зеленом наряде и принял у него обвислую сумку. Там оказалась цепь, увесистые с виды кандалы, которые Юлий и бросил, уронил перед собой наземь.
— Вот! — продолжал Новотор от имени Юлия. — Какой-нибудь час назад эта штуковина влетела ко мне в окно и с маху стукнула в лоб.
Невнятный ропот раскатился в толпе. Кто стоял ближе, мог видеть прикрытую разметавшейся прядью волос отметину на княжеском лбу — порядочную шишку и синяк. Неясно было только как череп-то уцелел при таком столкновении — с маху!
— Есть ли связь между возвращением бежавшей было принцессы и этим происшествием, я не знаю. Пусть принцесса отвечает, если что имеет сказать.
А цепь — это все видели! — слегка погромыхивала, подергивалась, как живая, и приподнималась. Сминая границы круга, люди тянулись смотреть, старшина мешкал, не решаясь поднять зловещий предмет, чтобы показать его народу.
Вдруг Золотинка сообразила, что тут такое, она невольно хмыкнула и тронула в растерянности макушку: это был закованный в кандалы хотенчик! Вот кто прочувственно припечатал княжича по лбу — с приветом от Золотинки! Видно, Юлий перехватил хотенчика, а тот, побывав у него в руках начал вырываться… И княжичу ничего лучшего на ум не взошло, как посадить свое собственное желание на цепь! Вот как оно вышло.
Понадобились новые разъяснения Юлия, чтобы и старшина понял, что речь идет о замотанной в цепь рогульке, а не о самих кандалах, которые вовсе никуда не летали. Призвавши на помощь товарищей, с немалыми предосторожностями он поднял рогульку над собой, придерживая и цепь. Люди притихли. А те три молодца, что сторожили Золотинку, не сводили с нее глаз: не укрылись от них и волнение девушки, и смешок ее, и смущение. Повернулся к Золотинке и старшина: что скажет на это принцесса Септа? Посмеет ли она утверждать, что не имеет никакого отношения к чародейному нападению на великого государя Юлия?
— Нет, что ж отрицать, отрицать не буду, — пролепетала Золотинка при зловещем внимании всего круга.
Старшина хмыкнул, показывая, что иного ответа трудно было и ожидать, и разом с тем каким-то необъяснимым образом подчеркивая одновременно, что самое признание было получено лишь благодаря его, старшины, умению задавать вопросы. Глянул исподлобья Юлий и снова потупился, заложив руки за спину.
— Так, — соображал старшина далее, — откуда у тебя эта штуковина?
— Я ее сделала.
— А кто тебя этому научил?
— Никто не научил. Это вышло как раз ненароком… само собой. То есть это было волшебство несознательное или полусознательное… не знаю. В общем, не по правилам, не по книгам. Так вышло.
Круг роптал, но старшина, воплощенное бесстрастие, поднял руку, сдерживая преждевременные порывы.
— Положим, мы тебе верим. Но как же ты додумалась до такого коварства?
Наморщившись, Золотинка почесала переносицу: как она додумалась? Это вопрос!
— Я забавлялась, — сказала она и сразу почувствовала, что неудачно.
— Это что, такие забавы: бить государя по голове? — возразил старшина.
— Ну нет, что за глупости, — беспомощно защищалась Золотинка. — Я вовсе не имела это в виду!
— Сначала ты не имела этого в виду?
— Нет.
— А потом?
Золотинка молчит, растерянно потирая виски: виски зажаты, в затылке ломит, она не в силах понять вопрос.
— Это такая вещь, что она сама летает, куда хочет. Я за нее не отвечаю, — говорит она наконец.
— Вот как? — язвительно улыбается старшина. — Если я сейчас сниму с палки кандалы, — говорит он, трогая цепь, которая свисает длинным, до земли хвостом, — что она учудит? Снова бросится на государя?
— Нет, я так не думаю. Надеюсь, что нет.
— Надеешься, что нет. Отрадно. А кого она ударит по голове?
— Почему обязательно по голове?
— Может, и по зубам?
В толпе оживление и смех. Старшина недаром избран на эту должность, он известный дока по части словопрений. Он снисходительно улыбается, оглядывая товарищей.
Золотинка тупо молчит. Она ждет, когда ей предъявят обвинение и не понимает, что за турусы они тут разводят. Оглядываясь, она не видит вокруг ни одного доброжелательного лица. И Тучка, наверное, не может пробиться в первый ряд круга — кто его пустит с кандалами и напарником?
Старшина вынимает хотенчика из железного кольца, замкнутого на самой развилке. Не лучше ли признаться сразу? загадочно говорит он, глянув на Золотинку. Пока она обдумывает эту мысль, вышедшие из круга воины заграждают щитами Юлия, прикрывают ему голову и грудь от возможного нападения палки, да и сами пригибаются, готовые к худшему. Несмотря на томительное стеснение в голове, Золотинка невольно кривит губы…
Но не долго она ухмылялась. Вырвавшись из мозолистых ладоней сечевика, хотенчик с необыкновенной прытью бросился к Золотинка и прежде, чем она успела, что сообразить и уклониться, крепко тюкнул ее в темя. Золотинка охнула, дернувшись, и поймала рогульку одной рукой.
Изумление, написанное у нее на лице можно было принять за следствие полученной встряски. Но Золотинка и в самом деле не понимала, терялась в предположениях, почему хотенчик, побывав в руках старшины, кинулся к ней со страстью?
— Ну, что ты теперь скажешь? — пренебрежительно произнес старшина, казалось однако, он ни в каких разъяснениях не нуждался.
— Вы думаете, это какая-то военная хитрость что ли? Так вы думаете? — спросила Золотинка с простодушием даже излишним.
— Именно, — подтвердил старшина при полном одобрении круга. — Мы не особенно в этом сомневается. Мы склоняемся к такого рода догадке, — говорил он, обводя смеющимися глазами товарищей. — Мы даже так себе кумекаем, что ежели к твоей рогульке приладить железный клюв… или острие… да смазать заветным ядом… — продолжал он, не спуская с Золотинки глаз.
— Девка и в ядах знает толк! — крикнули из толпы. — Мы тут колобжегские законники. Так мы это породу вот как знаем! Дядька ее злостный курник. А девка втерлась к лекарю Чепчугу Яре. Лучше его никто яды не разбирает! — Того, кто кричал, можно было определить по движениям в толпе — люди оборачивались, но сам колобжанин, сколько ни тянулся, не сумел себя показать и только возвышал голос, отмечая каждое высказывание выкриком.
Золотинка не разглядела обвинителя и вынуждена была отвечать в толпу, вообще:
— Вот глупости! — Но домашнее «вот» никак не получилось, оттенки и всякие необязательные слова, придающие речи смягченное выражение, не вязались с надсаженным голосом. — Глупости! — повторила она, отбросив не только слабенькое, несчастное «вот», но и все остальное, что имела бы сказать в спокойной беседе.
Старшина живо обернулся к Золотинке:
— Выходит, ты училась у лекаря. Ты знаешь яды?
— Причем тут это? Я не понимаю.
— Я спрашиваю: приходилось тебе иметь дело с ядами? Приходилось или нет?
— Некоторые яды используются как лекарства. Например, для наружного применения.
— Это не ответ.
— Я делала все, что поручал Чепчуг Яря, ученый муж выдающейся известности.
— Мы не обсуждаем сейчас достоинства колобжегских лекарей.
— А что же мы обсуждаем?
— Сказанный Чепчуг, известный муж выдающейся учености, поручал тебе приготовление ядов?
Золотинка заколебалась, с ужасом чувствуя, что проваливается — всякое ее слово падает в пустоту, самые простые вещи и понятия утратили определенность, обнаружив свое двусмысленное и зыбкое существо.
— Несомненно, среди тех лекарств, которые мне приходилось готовить, растирать и смешивать под руководством Чепчуга Яри, были и яды. Как не быть.
— Среди тех лекарств были яды. Ты что, не знала назначение лекарств?
— Что вы от меня хотите?
— Ты готовила яды?
— Да, готовила.
Старшина расправил плечи и вздохнул, оглядываясь, как исполнивший трудное дело человек. И круг, свидетель блистательного законченной перепалки, оживился, вознаграждая себя за недолгое молчание игривым говором. Переменил положение Юлий: сложил руки на груди и вскинул голову, пытаясь усвоить горделивую осанку. Но горделиво не вышло — с усилием. И руки на груди лежали как-то неловко, он снова завел их за спину и сцепил. Понятно, что в этом положении трудно было держать голову высоко, взор его снова поник.
— Причем здесь яды? — беспомощно воскликнула Золотинка. — Если у кого под лавкой топор, так он что — бабушку убил?
— И кстати, — быстро возразил старшина, не давая кругу задуматься, — зачем тебе топор?
— Какой топор? — сбилась Золотинка.
— Который в руках. Для чего ты нянчишь свою рогульку?
— Опять! Начинается! Сразу что-то нехорошее на уме — да?
Толпа приветствовала Золотинкину горячность поощрительными смешками и выкриками.
— Ладно! — отчаянно продолжала Золотинка. — Мне нечего скрывать. Пожалуйста! Могу объяснить. Эта рогулька вышла у меня почти случайно, когда я попала в плен к людоеду, к оборотню. И вот эти невинная штука меня спасла. Когда волк подержал ее в зубах, оборотень, она полетала, показывая путь, и он ушел. Он будет идти за ней в поисках счастья… или не знаю чего. — Кто-то совсем близко за Золотинкиной спиной прыснул. — Может, он что-то поймет в своих скитаниях, не знаю. А я… То есть, кто подержит рогульку в руках, то она… — запнулась Золотинка, сообразив, что теперь нужно объяснить происхождение Юлиевой шишки. И вообще растолковать кругу философическое значение синяков на пути к счастью. — То есть хотенчик, так я называю рогульку, он ведет туда, где у человека надобность. Я как раз хотела попросить княжича Юлия о помощи в одном важном для меня деле. Ну вот, рогулька и заторопилась. Больше ничего.
— То есть неправильно будет полагать, что твоя надобность состояла в том, чтобы стукнуть великого государя по лбу?
— Да, неправильно.
— А какая такая сокровенная надобность имелась у меня? Почему рогулька из моих рук кинулась на тебя? Я тоже ожидаю от тебя помощи? Или счастья? — Загорелая рожа старшины перекосилась и сморщилась в предчувствии чего-то особенно смешного.
— Не знаю, — угрюмо отвечала Золотинка. — Откуда я знаю? Может, в самом деле я могла бы тебе чем-нибудь помочь. А может, рогулька свихнулась. Или у нее развиваются дурные наклонности.
— Дурные наклонности! — обрадовался старшина и вскинул руку, чтобы остановить гомон. — Но это именно то, о чем мы тебе напрасно толкуем.
— Как? — глупо удивилась Золотинка.
— А ну-ка, брось сейчас свою палку, брось! — продолжал он, не сбавляя напора. — Давай-ка мы испытаем наклонности этой невинной цацки. Ты уверена, что она ни на кого не бросится и не искусает?
Золотинка поежилась, вовсе как раз в этом не уверенная.
— Послушайте, — молвила она с деланной беззаботностью и повела рукой, чтобы показать внутреннюю свободу. Но жалкий это был жест, незаконченный. — Все можно истолковать превратно. Всякое лыко в строку. Если все это для того, чтобы поставить мне в вину государеву шишку, так я вину признаю. И приношу государю извинение за необузданную рогульку. Я глубоко сожалею о несчастном происшествии. Надеюсь, что больше этого не повторится. Я буду за ней следить. Видите, здесь есть веревочка, я привязала веревочку, чтобы держать хотенчик на привязи.
Юлий безмолвствовал. Напрасно Золотинка рассчитывала вывести его из равновесия и втянуть в перепалку. Он молчал и это было хуже всего.
— Мы тоже надеемся, — сказал старшина. — И даже надеемся подкрепить наши упования чем-нибудь существенным. А сейчас давай посмотрим не свихнулась ли опять твоя миролюбивая палка. Можешь ты приказать ей, чтобы перелетела ко мне?
— Вряд ли. Я ничего, по сути, не могу ей приказать. Приказов она не слушается.
— Ну так пусти ее и мы узнаем, чего она слушается.
В растерянности Золотинка коснулась губы пальцем, замкнула рот… и чем дольше она мешкала, ни на что не решаясь, тем большим значением наполнялось ожидание. Пустить хотенчика, чтобы он поцеловал Юлия? У всех на глазах?
— Я ничего не буду, — сказала она хмуро. — Делайте, что хотите, я не буду.
Это было поражение.
— Ну так мы имеем способ тебя заставить. Это у нас не принято: не хочу, не буду, это ты для своего милого оставь, — предупредил старшина с угрозой. Простецкое со вздернутым носом лицо его умело принимать жесткую складку. Сощуренные глаза, безжизненно лысый череп да эта зловеще посверкивающая серьга в безобразном, уродливом ухе.
— Не следует применять пытки, — сказал вдруг Юлий равнодушным голосом Новотора Шалы.
Ах, если бы можно было глянуть ему в глаза! Но тридцать шагов уничтожали всякую возможность соприкоснуться взглядом. Не следует применять пыток! — это все, до чего додумался Юлий, наблюдая жалкие барахтанья Золотинки. Нет, он не был таким, когда Золотинка очутилась в пасти деревянного змея! Правда, и Золотинка не была тогда принцессой Септой, а Юлий тот вовсе никем не был, даже Юлием…
Но не следует применять пыток. Это сдержанное возражение вызвало недовольство.
— Но, государь, — молвил старшина, повысив голос. — Как же мы тогда узнаем правду? Если девку не бить, как же она скажет? Как же мы узнаем, что за игрушка кидается на людей?
— Как хотите, — ответил Новотор, а Юлия и вовсе не было слышно.
— Государь, — набычившись, настаивал старшина, — двести-триста розог не помешают. Только взбодрят девицу.
— Я не позволю пыток, — бесстрастно возразил Новотор Шала.
Старшина досадливо махнул рукой, посмурнел и, кажется, в досаде готов был вовсе отказаться от обвинения: доказывайте сами, если такие умные! Некоторое время он стоял недвижно, раздувая ноздри, колеблясь между показным смирением и совсем не показной грубостью. Они там у себя в Сечи не очень-то привыкли к придворному обращению. Они там у себя, видно, совсем отвыкли от государей. Хотя очень их почитали.
— Ладно, — мрачно сказал он. — Свидетельствуйте, кто свидетельствует.
Но про хотенчик забыл. Хотя и не забыл, разумеется, полученной из девки обиды. Оскорблен был не старшина даже как выборное должностное лицо, а праотеческие, отчие и дедичные права и вольности. И весь круг это остро переживал. Даже княжьи ратники, составлявшие в кругу большинство, но слыхом не слыхавшие от своих отцов и дедов ни про какие вольности, — они тоже чувствовали. Выражали недоумение десятники, полусотники и сотники, сдержанно хмурились полуполковники и полковники — весь воинский начальный люд, полагавший березовую кашу естественным дополнением ко всякому войсковому довольствию.
Золотинка видела, что, избавившись от порки, окончательно всех против себя восстановила. И может статься — кто знает! — многое было бы ей прощено, когда бы она доставила им это пряное развлечение: визги голой ведьмы под розгами.
Обидевшись на государя, старшина пустил дело на самотек. Свидетели и доказчики загалдели, мало слушая друг друга. Громкое бухтение слышалось там, где торчали из толпы два одиноких весла. На другом краю майдана возобладал пронзительный голос толпенича, бежавшего из столицы дворянина, который имел что порассказать об ужасах ночного побоища, когда сторонники Милицы вырезали двадцать тысяч человек, не успевших высказаться в пользу внезапно возвратившейся на престол колдуньи. Месяц назад толпенич выпрыгнул из окна в одних подштанниках, не имея ни малейшего понятия, чьим сторонником он об эту пору является. За истекший месяц он успел приобрести и штаны, и убеждения, что и позволяло ему сейчас говорить так пространно и вольно.
Если резня в столице не возбуждала большого негодования против Золотинки, то потому, верно, что происшествие с подштанниками было давно всем известно. Зарезанные месяц назад люди — а они действительно насчитывались сотнями, если не тысячами — не вызывали уже особого сострадания. Злосчастная и жалостливая судьба погибших не вызывала ужаса по той причине, что это «давно всем известно!» Удивительное обстоятельство, умеющее уничтожать и ужас, и сострадание, и все вообще человеческие чувства. Так что всем известная резня в столице не ставилась Золотинке в вину.
Тогда как происшествие с «Фазаном» было полно пугающей новизны. Выразительный рассказ кормчего с «Фазана» заставил круг примолкнуть.
— Ровно наваждение нашло, — уснащал происшествие подробностями моряк, — весла спутались, не гребут, ровно кто за корму хватил! И она вот, — он показал пальцем, кто имеется в виду, все взоры обратились к маявшейся на бочке Золотинке, — бежит по воде, а головой лучи разбрасывает, голова сверкает, что твой фонарь. Глядите, правоверные, — скорбно сказал кормчий, выступая из круга и снимая шляпу. — Гляньте, я ведь вчера поседел. — В глубоком поклоне он явил народу заиндевевшие сединой волосы.
Гул негодования и сочувствия отметил это свидетельство. И пробудил ревность колобжегских курников, которым тоже не терпелось порассказать. Ни у кого уж, кажется, не вызывало сомнения, что подложное письмо мессалонской принцессы было подкинуто конюшему Рукосилу толпенской Милицей и что, следовательно, Золотинка, этот без племени, без роду подкидыш, вон когда еще была в связи с Милицей! Колобжане припомнили немало разительных подробностей Золотинкиного детства и юности, которые несомненно свидетельствовали, что рано или поздно малышка плохо кончит. Теперь-то она как раз и вошла в возраст, чтобы оправдать дурные предчувствия. Чего ж тянуть?
Трудно было защищаться от этого бессвязного гвалта — невозможно. Напрасно Золотинка, не смея сходить с бочки, на которой ее бдительно стерегли, тянулась разобрать смысл горячих восклицаний, болезненно напрягалась уловить обрывки речей, тайное значение порывистых взмахов руки и сокрушенных покачиваний головой; напрасно, беспокойно озираясь, она пыталась основывать надежду на выражении лиц — закушенные губы, нахмуренные брови не предвещали ничего доброго.
Старшина стоял фертом, подбоченившись, и с видом утомленного всезнания ожидал, когда потерявшая руководство толпа обратится к нему за посредничеством и разъяснениями. Во всяком случае, как кажется, он не видел умаления своих прав в том, чтобы позволить кругу немножечко пошуметь. Может статься, он находил это полезным для дела. И очень может быть, что не лишенный проницательности старшина с тайным удовольствием подмечал, как тяжко сутулится среди озлобленного гвалта великий государь.
Юлий не поднимал глаза и перестал слушать, что толмачил ему Новотор Шала. Примолк и Новотор, не поспевавший за выкриками и восклицаниями. Потупившись, Юлий не хотел видеть и не хотел слышать. С меня довольно, говорил он всем своим видом. Больше мне ничего не осталось — только терпеть, чтобы избыть эту муку чувства и пытку воображения.
Но я-то буду кричать, впадая в отчаяние, говорила себе Золотинка. Тогда я молчать не стану. Что же я буду молчать, когда они все тут с глузду съехали! О, я так закричу — только троньте! Только суньтесь ко мне со своей веревкой — я визжать буду!
В душе ее дрожало что-то слабо прилаженное.
— Да послушайте же меня! Меня послушайте! — ворвался в гомон толпы истошный вопль. — Вот же, послушайте! Будете слушать? Или как? — Взломав границу кругу, на майдан ворвался наряженный шутом юноша в красном колпаке с бубенчиками на заломленных матерчатых рогах; бубенчики тренькали у него и на поясе. И мало того, шут прибыл верхом на палочке, хотя не взнузданной и не оседланной. — Иго-го! — взвился он, подхлестнув самого себя и пустился вскачь вокруг майдана, вокруг кургана из кафтанов и опавшего знамени, вокруг Юлия, который провожал его сумрачным взглядом, старшины, который досадливо сплюнул. — Слушайте меня, наперед вас понял! — кричал он во все горло. Наконец, с душераздирающим ржанием осадил самого себя перед старшиной, и тот еще раз плюнул. — Ну так, я теперь понял! Спрашивайте меня!
Старшина, презрительно подернув щекой, не удостоил шута словом, зато откликнулся круг.
— Ну и что же ты понял, дурья твоя башка? — крикнула красная рожа в расстегнутом на голом пузе кафтане.
— Понял я, что вы хотите малютку повесить! — вскричал шут, встряхивая для убедительности головой; бубенчики звенели не умолкая. Что-то уморительно подлинное, истовое было в ухватках шута, отчего кое-кто прыснул, другие улыбались. Так до конца и не определившись, как же себя вести, не без внутреннего сопротивления решился вступить в разговор старшина.
— А кто в этом сомневался? — сказал он, скривив рот.
— Я!
В испуганном шутовском признании было нечто и от покаяния — мало кто не улыбнулся. Противоречивший взвинченному состоянию толпы, смех, впрочем, осекся в зародыше. Но как ни краток был этот миг перепада чувств, его хватило юноше в дурацком колпаке, чтобы бросить Золотинке особенный, не зависящий ни от чего происходящего взгляд. В этом взгляде было пристальное внимание и хладнокровие, нечто такое, что отозвалось в душе внезапной надеждой.
Значит, он хочет меня спасти, поняла Золотинка.
— Зачем же ты сомневался? — с нарочитой ленцой спросил старшина.
— Тебе и вправду хочется узнать, Рагуй?
— Да, я хочу знать, скажи, — отвечал Рагуй, как звали, очевидно, старшину.
— Изволь, отвечу. За один встречный вопрос — баш на баш, идет? Должен же я получить от твоего хотения что-нибудь и для своего желания? Один вопросик взамен.
Ах, как неловко было слышать этот беспомощный лепет! Как болела она душой, как пронзительно жалко было юношу в дурацком колпаке, который плел невесть что, положившись на случай. С проницательностью отчаявшегося человека Золотинка чувствовала, что скомороху нечего сказать, наудачу он оглашает воздух словами, такими же звонкими и бессмысленными, как треньканье бубенчиков. Притихшая толпа слушала, но сколько будет она слушать?
— Спрашивай! — хмыкнул старшина, тронув кончик обвисшего уса. Он чувствовал себя огражденным от всякого шутовского глумления. Мрачное и строгое дело, которому они были преданы всем кругом, служило ему защитой.
— Скажи мне, Рагуй, храбрейший из храбрых, отчего это тебя до сих пор не повесили?
Что он несет? — ужаснулась Золотинка.
— Дурацкий вопрос, — ответил Рагуй, отгораживаясь пренебрежительным движением руки.
— Верно. Дурацкий. Один дурак задаст столько вопросов, что и сотне умных не ответить. А ты, Рагуй, умный?
— Представь себя да — умный! — Старшина выказывал признаки раздражения.
— А я дурак.
— Видно.
— Видно? Хорошо видно? Тогда вздерните меня на гнилом суку!
— За что же мы тебя будем вешать?
— А что дурак.
— Разве за это вешают?
— А за что вешают?
— Ты будто не знаешь!
— Знаю.
— Чего же спрашиваешь?
— Есть за что, а не вешают. Вот и удивляюсь.
— Кого не вешают?
— Да меня же!
— А тебя есть за что?
— Есть.
— Ну так признайся, мы живо повесим. За этим дело не станет.
— А стыдно говорить. Я стесняюсь.
— Чего же ты тогда хочешь?
— Чтоб кого-нибудь повесили.
Старшина побагровел, словно подавившись словом. А в кругу послышался громогласный уже смех. Непонятно над кем смеялись.
— Дурак дурака и высидел! — проговорил старшина после затянувшегося молчания. — Ты вот что: дурацкие разговоры прибереги для базарных балаганов! А вы тоже уши развесили, — повернулся он к кругу. — Это что вам, балаган? Как малые дети! Нашли кого слушать. Не уймется, так я ему глотку заткну.
Юноша истово кивал, со всем соглашаясь, толпа продолжала смеяться, каждое слово старшины встречала смешками, а тот терял самообладание, не понимая причину веселья. Смешон был дурак с неподдельной страстью в горящих воодушевлением темных глазах, в изломе подвижных губ, во всем выражении восторженного лица, вовсе не дурацкого, а тонко, изящно сложенного. Преуморительная печать искренности в облике дурака сама по себе уже вызывала потешное оживление, источник которого трудно было даже уразуметь.
— Это что вам балаган? — подхватил шут, едва старшина приостановился. — Это вам не балаган! Не слушайте меня, заткните уши! Заткните мне глотку! — толпа откровенно потешалась. — Не слушайте дурака! Берегите свой ум! Не надо расходовать его слишком щедро! Умный всегда припасет что-нибудь на черный день. Берегите свой ум и не показывайте его зря лицам подозрительным и недостойным. На всех дураков ума не наберешься.
На этом восклицании скоморох перевел дух, но и самой недолгой заминки хватило, чтобы достигнутое с таким трудом равновесие поколебалось.
— Кончай базарить! Не до шуток! — выкрикнули в толпе среди смеха.
— Убирайся! — грубо велел старшина, замахиваясь.
Шут шарахнулся, покорно пугаясь, и сразу присел, вскрикнул, выбросив руку к верхушке дуба.
— А вон! Куда ты летишь, дура! — Все головы повернулись: меж темных ветвей метнулась над обвисшим покойником сорока. — Куда тебя нечистая сила несет, помойная кабатчица! — неистовствовал шут, топая ногами. — Ра-аз! — заорал он, взмахнув рукой.
— Два! — закончил старшина и обрушил налитой кулак — жалобно звякнув бубенчиками, скоморох брякнулся на истоптанную землю, как сломанная кукла.
От боли разинув рот, Золотинка заткнула его рукой. Подался на полушаг Юлий. Притихла толпа — кто видел. Грянувшись, шут застыл, как убитый, подвернулись деревянные руки и ноги.
— Ой! — вымолвил кто-то упавшим голосом.
И шут, мгновение назад бездыханный, подскочил с широкой улыбкой на лице.
— Раз! — вскричал он.
— Два! — возразил Рагуй.
Сбитый кулаком, шут мотнул руками и зазвенел наземь.
Снова она начал оживать, нащупывая опору. Прежней прыти уже не было, но на разбитых губах упрямо кривилось нечто, готовое сложиться в «раз!» Расставив ноги, с жестокой ухмылкой под усами Рагуй уже приготовил свое «два!» — налитой мозолистой силой кулак.
Но это невозможно было снести! Соскочив с бочки, Золотинка ринулась остановить избиение. Охранники запоздало спохватились и бросились вдогонку. А тут, разорвав рыхлую окраину круга, вломился на майдан лохматый Тучка — его сдерживала цепь, на другом конце которой упирался напарник, поневоле вынужденный принимать участие в чужом безумии.
— Государь-батюшка! — взвопил Тучка, простирая руки в сторону Юлия, который отвечал ему затравленным взглядом.
Не зная, куда кидаться, Золотинка остановилась — сразу ее настигли, скрутили, смяли, согнули в три погибели, не дав и охнуть, а потом вскинули. Тучка же, схваченный в своем отчаянном порыве цепью, неминуемо грохнулся. Стража торопилась перехватить кандальников. А скоморох, поднявшись на ноги, прикрыл разбитые губы и молчал, озираясь. Отступил он под взглядом старшина, который и напоследок явил ему убедительный кулак:
— Проваливай!
— Батюшка! Государь! — вопил простертый в пыли Тучка. — Смилуйся, государь! Невинную жизнь не погуби!
Золотинка отчаянно билась, не понимая, зачем выламывают ей руки — охранники отнимали хотенчик.
Юлий дико озирался, вздрагивая, но оставался на месте. Поднялся со своего седалища немощный учитель Новотор Шала. Бессвязные крики толпы возбуждали бессмыслицу, взломался круг.
— Помилуй, государь, спаси! Оговорили девочку! — кричал Тучка. Напарник же, прикованный цепью, стоял рядом, безучастно сложив руки, почему и видно было, что Тучкина противоестественная несдержанность для него внове.
— А все потому, что не хотели меня слушать! — крикнул затесавшийся в толкучку шут. Его и вправду никто не слушал.
— Государь! Я ни в чем… — издала оборванный вопль Золотинка, руки ей вывернули и она выпустила хотенчик, совершенно не сознавая, за что так отчаянно боролась. — Юлий! О-о! Помоги мне!
— Не трогайте ее! — свирепо крикнул Тучка, поднявшись на колени.
— Тучка, родной! — крикнула Золотинка, изворачиваясь.
Перекореженный напряжением мышц, Юлий бездействовал.
— Юлий!
Он пошатнулся или передернулся, словно для шага, но вместо этого обнаружил намерение упасть, то есть хватился за слабое плечо учителя.
Несколько запыхавшихся человек несли государю хотенчик как добычу.
— Ю-Юлий!
Он дико глянул и, словно обожженный призывом Золотинки, дрогнул, повернулся в чудовищном усилии всего тела, повернулся, как в вязком среде, которая оказывала ему сопротивление, и пошел прочь, разгребая руками перед собой, чтобы отстранить тех, кто пытался его остановить. Хотя таких не было — в пустоте он водил руками. И прошел мимо древка с опавшим именным стягом, прямо на людей, подавшихся ему навстречу, заполонивших собой весь майдан. Сквозь покорную толпу прошел, разгребая пустоту… Без единого слова следовала за княжичем помрачневшая свита.
Вброшенная на бочку Золотинка еще цеплялась взглядом за Юлия, но все уже было кончено.
— Государю дурно! Лекаря! Где Расщепа? Где Шист? — слышались тревожные восклицания, толпа бурлила.
И Золотинка разевала рот, словно бы что-то говорила, и вздыхала, словно бы плакала, но не было ни того, ни другого, ни слов, ни слез, — ничего не осталось.
Тучку, понятное дело, били. Врезали тут по сусалам и Тучкиному напарнику, который закрывался руками, не делая ни малейшей попытки разъяснить ошибку. И еще несколько пар случившихся на майдане кандальников пустились бежать, не ожидая торжества правосудия.
Когда ретивые распорядители расшвыряли народ, раздвинули его до пределов прежнего круга, майдан оголился. Не стало Юлия, не было Новотора Шалы и полдюжины приближенных. Бесследно пропал скоморох. Затолкали куда-то Тучку с его ни к чему не причастным напарником. Между делом сечевики успели разобрать сваленные курганом кафтаны. Исчезли даже валявшиеся без призора кандалы для хотенчика.
Всех вымело.
Старшина стоял посреди майдана, властно расставив ноги. Подобрал напоследок брошенную шутом палочку, которая служила ему лошадкой, и зашвырнул ее к чертовой матери. Это оказалось не далеко.
Золотинку перестали держать, она опустилась на бочку и тронула на щеке синяк. Наверное, ее тоже ударили. Кто-то ее ударил. Но мелкую эту подробность она не помнила.

Круг восстановился. Долго и невразумительно, прикрывая ладонью красное ухо, разглагольствовал тонконогий человечек Ананья. Он стоял близко от бочки и временами косил на Золотинку мертвящий взгляд… холодные прищуренные глаза, лягушачьи губы. Золотинка переставала понимать, что он говорит, хотя Ананья, часто поминая конюшего Рукосила, выступал как бы в защиту Золотинки и уговаривал круг не торопится с выводами. Слушали его плохо и скоро начали прерывать речь выкриками и свистом.
Возбужденный, распаленный страстями круг трудно было унять рассудительными речами. Чем больше Ананья тянул и мямлил, тем большее нетерпение выказывала толпа, в которой вызревало роковое для Золотинки единодушие.
Ананья удалился, замолкнув на полуслове, словно ему было лень заканчивать. Ту же унылую тягомотину продолжал мессалонский вельможа из рода санторинов Иларио Санторин. Поседелый безбородый старец в обтянутой на брюшке, кургузой курточке, вышел на середину майдана, чтобы заверить круг, что мессалонская сторона совершенно удовлетворена полученными прежде и теперь разъяснениями конюшего Рукосила. В кругу выкрикивали что-то не весьма почтительное по отношению к мессалонской стороне, но важный старец имел спасительную возможность не понимать. Медлительность его удваивал переводчик. Мы требуем полного оправдания девицы, объявившей себя наследницей рода Санторинов, — заявил Иларио. Золотинка вздрогнула. Или полной ее казни. И опять мурашки бежали у нее вдоль позвоночника. Что он имел в виду под полной казнью? Ибо недостаток полного оправдания (так выражался переводчик из мессалонов) влечет за собой признание самозванства с помощью чернокнижного волшебства. Мы же со своей стороны не видим никаких препятствий для казни, объявил на своем изуверской языке переводчик. Оглушенная Золотинка плохо разумела, что толковал еще Иларио о намерениях мессалонов покинуть страну и расторгнуть брачный договор принцессы Нуты, если княжич Юлий не воссядет на престол законным образом.
Они ушли сразу. Когда Иларио кончил, двести или триста человек начали выбираться вон, круг выпустил чужеземцев и сомкнулся. Уставшая от долгих разговоров толпа разнузданно гудела.
Оказалось, что пришла пора говорить Золотинке.
Но что-то нехорошо шуршит в ветвях дуба. Среди вытянувшихся на цыпочки, чутко наклонивших голову мертвецов, неподвижных в своей нездешней сосредоточенности, карабкается по суку неуклюжий человек. Он тащит в левой руке моток веревки.
Задравши голову, Золотинка смотрит вместо того, чтобы говорить. Да и всем любопытно.
Человеку с веревкой неловко на высоко простертом суку, он ползет медленно и боязливо. Наконец со всеми предосторожностями усаживается верхом, спустивши ноги, и принимается за дело.
Но что он там путает? думает Золотинка. Что за безобразный узел? Там нужен простой штык. А еще лучше штык рыбацкий, которым вяжут конец в скобы якорей, — надежней всего. А удавку пропустить через беседочный, чтобы можно было потом развязать. Развяза-ать… Потом.
Золотинку обливает холодом, дыхание перехвачено, она едва находит силы вздохнуть.
Возня на суку возбуждает общее внимание, никто не торопит Золотинку, хотя она стоит зря и время идет.
Внезапно спохватившись, Золотинка требует, чтобы круг вызвал свидетелем конюшенного боярина Рукосила.
Это невозможно.
Тогда она просит, чтобы ей объяснили, в чем она виновата.
Старшина объясняет.
Золотинка слушает, напряженно закусив губу, но все равно не может запомнить.
Все совсем не так, говорит она. Как же я могу объяснить, когда все не так! Письмо принцессы Нилло! Я услышала о нем в первый раз от конюшего Рукосила. Если кто его подделал, так Рукосил. Спросите Рукосила.
— А по воде тоже Рукосил бегал? — кричат моряки с «Фазана».
— Нет, по воде бегал не Рукосил, — вынуждена признать Золотинка.
С вызывающим озноб шуршанием падает удавка и зависает на расстоянии руки от Золотинки. Неуклюжий человек на суку, исполнив свое предназначение, ползет вспять.
Золотинка стоит на бочке и молчит. Она не может сообразить, спросили у нее что-нибудь или нет. По какой причине она молчит: потому что не знает, что отвечать, или потому что ждет вопроса? Или, наверное, — приходит догадка — это они ждут, не спросит ли чего Золотинка. Со всех сторон обращены к ней лица.
— А куда вы дели хотенчик? — говорит Золотинка. И морщится. Она все время морщится и ощупывает стриженную голову, это производит на толпу крайне невыгодное впечатление.
Вдруг все приходят в движение, хотя Золотинка ничего путного еще не сказала, не сказала ничего вообще. Круг распадается, словно они решили разойтись, убежденные Золотинкиным молчанием.
В голове горячий туман и тело ломит.
Все идут в одну сторону. На краю майдана черное знамя, то есть привязанная к ратовищу копья черная рубашка. Толпа стекается сюда, сбивается сгустками и вновь расползается, ее невозможно удержать в покое ни взглядом, ни руками. На другом краю торчит знамя противоположного цвета — белого. Грязно-белого, потому что рубашка не чистая.
Здесь один человек. Это скоморох в красном колпаке с бубенчиками. Он за оправдание Золотинки и потому стоит под белым знаменем.
Он глядит на толпу. Толпа под черным знаменем глядит на шута. Между ними на опустевшем майдане никого, только пустые бочки.
Толпа тихонечко потешается. Толпа ухмыляется на разные лады. Люди держат руки за поясом, упирают в бока, с видом превосходства складывают их на груди.
— Ну-ну, веселитесь, умники! — во весь голос говорит скоморох. — Скоро смеяться перестанете.
Он тоже складывает руки на груди и глядит на противника. Смех раскатывается удушливой волной — нездоровый смех, как поветрие. Шут строго молчит, не поощряет весельчаков и не останавливает.
Золотинка кусает пальцы или запускает пятерню на висок, пытаясь ухватить себя за волосы.
— Всё? — громко говорит шут. — Отсмеялись, умники? А теперь я скажу главное. — Он вынужден напрягать голос и шепелявит. У шута разбитые губы.
Золотинка дрожит.
— Валяй, только не тяни! — снисходительно поощряют в толпе шута.
Он идет вольным шагом к Золотинкиной бочке, возле который охрана и старшина. Толпа стремится следом, быстро перетекая под дерево повешенных.
— Как тебя зовут, малютка? — спрашивает шут, остановившись в пяти шагах.
Горло перехвачено, Золотинка молчит.
— Золотинкой кличут, — грубо говорит кто-то в толпе. — Не толки воду в ступе!
— Кто твои родители, малютка? — продолжает шут, не обращая внимание на зуд голосов вокруг.
Раз-два! и кто-то проворный, сильный вскакивает на бочку рядом с Золотинкой. Ухватив свисающую поодаль петлю, он живо надевает ее на шею девушке. Готово.
— Мои родители Поплева и Тучка, — шепчет Золотинка так тихо, что в толпе недовольный ропот.
Петля подтягивается на шее и плотно ее обнимает, а проворный молодчик, устроив эту оснастку, спрыгивает на землю.
— Родители малютки Поплева и Тучка, так она уверяет, — невыносимо растягивая слова, говорит шут. — Кто же папаша, кто мамаша. Поплева отец, а Тучка мать?
— Нет, — шепчет Золотинка.
— Значит, наоборот? — без улыбки спрашивает шут.
— Нет.
— Тоже нет. И не так и не эдак. Вот видишь, ты не твердо знаешь своих родителей. Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца.
Толпа сдержанно ухмыляется.
— Чего смеетесь, умники? — холодно говорит шут. — Я еще ничего не сказал. Подождите, сейчас вас и не так проймет.
Ненароком, стараясь не привлекать к себе внимания, Золотинка ослабляет петлю.
— Говорили всякие глупости, но я и повторять не хочу. Всякие сказки про моих родителей. Но никто этому в действительности никогда не верил. Поплева тоже так не думает. А ведь он в этих вещах кое-что понимает. Если человек семнадцать раз прочел «Немую книгу» Лулия, наверное же, он кое-что понимает, как вы думаете?
По всей видимости, Золотинка не могла бы произнести более блистательной речи, даже если бы и соображала, что говорит. Люди охотно слушают, не проявляя признаков нетерпения.
— А про Санторинов… Это Рукосил достал письмо принцессы Нилло. Он утверждает, что нашел его в сундуке через семнадцать лет и оно сохранилось, потому что Колча за обивку не лазила. Может быть, он соврал. Но сундук, во всяком случае, был. Не знаю, было ли письмо, но сундук был. Вы, может, знаете, что я вышла из моря в сундуке. Но ведь не сундук же меня породил, верно?
— Именно! — торжествует шут, выставив указательный палец. — Не сундук тебя породил! Нет, не сундук. Никак не сундук. Это было бы крайне прискорбное обстоятельство при нынешнем состоянии дел. Но теперь я с уверенностью могу сказать, что сундук не причем. У меня есть доказательства! Да, у меня есть доказательства! Что говорить зря! Великий Род и Рожаницы! Она вышла в сундуке из моря! Галич, Пшемысл, Люба! Ведите сюда этого горемыку, несчастья которого превосходят все мыслимое под луной! Ведите! Что за несчастный рок свел вас на краю бездны! Ведите! Но умоляю — ни слова! Жестокий рок! Жестокие сердца! — тренькнув бубенчиками, шут прикрывает глаза ладонью.
Недоумевающая толпа не прочь посмотреть на горемыку. Старшина не находит возражений.
Товарищи скомороха уже ждут знака, они стоят поодаль у ворот палаточного городка. Люба ведет за руку одетую, как человек, обезьяну.
По первому взгляду за человека ее и приняли — горбатенький недомерок женщине по плечо. Длинные вихлявые руки и уродливая голова, на которой держалась кое-как нахлобученная шапчонка с опущенными ушами. Однако, стоило только утвердиться в мысли, что это одетая в штаны и в куртку обезьяна, как важная ее повадка, ковыляющий шаг под руку с женщиной пробуждали сомнения: точно ли это так? Существо строго поглядывало на толпу, народ расступался. Поспешив навстречу, скоморох приветствовал волосатое существо поклоном. На что обезьяно-человек ответил небрежным, но вполне уместным кивком. Потом он проковылял к виселице, где сдернул шапочку и с отменной учтивостью раскланялся на все стороны. А женщина постелила на траву тоненький стершийся коврик.
— Не изволите ли присесть, ваше величество?
Обросшее шерстью существо поблагодарило спутницу молчаливым кивком и уселось, скрестив ноги. Затем, оглядевшись, оно вздохнуло, достало из кармана палочку и принялась ковыряться в зубах, цыкая темными губами. Почтительность, сквозившая в ухватках свиты, возбуждала любопытство.
— Перед вами несчастный и злополучный сын царя Джунгарии, — несколько понизив голос, сказал скоморох.
— Джунгария? Где это Джунгария? — усомнился, не расстававшийся с веслом толстый лодочник. Он, верно, нигде дальше Колобжега не плавал.
Скоморох укоризненно глянул на толстяка. И обезьяна посмотрела страдальческими, красными от слез глазами, чтобы несколько раз с оттенком мрачноватой скорби кивнуть.
— Имя этого горемыки Жулио, — пояснил старший из вновь подошедших скоморохов. — Мы почтительно просили царевича Жулио прервать завтрак для того, чтобы встретиться со слованским народом и поведать о злоключениях своей юности. Жулио погубила его собственная жена, коварная и обольстительная колдунья.
На слове коварная, так же как и обольстительная все взоры обратились к Золотинке, которая ожидала своей участи с петлей на шее.
— Клянусь Родом и Рожаницами, — воскликнул длинноносый немолодой скоморох из пришедших, — не было под луной более благочестивого, образованного, милосердного, скромного и обходительного юноши, чем Жулио. И вот — насмешка судьбы! — в облике уродливой обезьяны он представляет самого себя на подмостках балагана!
Обросший шерстью Жулио, не оглянувшись на рассказчика, ничем не понуждаемый, кроме собственного сердечного движения, достал из кармана красной курточки грязноватый платок и приложил к глазам.
— Семнадцать лет миновало, но душевная рана не заживает, — потрогав разбитую в кровь губу, подхватил рассказ первый из скоморохов, юноша в колпаке с бубенчиками. — Лживая, неверная жена околдовала царевича и превратила в чудовище. Отец, нечестивый государь Джунгарии, устыдившись сына-обезьяны, выгнал его из родного дворца за пределы подвластных земель. Какими словами описать страдания скромного и благонравного юноши? Как выразить защемившую сердце боль?

На заре-то было, ой, на зорюшке,

поет народ.

На заре-то было на утреннай,
на выкате светлого месяца,
на восходе красного солнышка
у нас сделалось, братцы, несчастьице,
что большое-то безвременьице,
что жена мужа потерила,
острым ножичком зарезала,
во холодный погреб бросила,
дубовой доской прихлопнула,
что желтым песком засыпала,
правой ноженькой притопнула,
а сама пошла в нову горенку.

Так поет народ. Преступная жена! Безжалостный отец! Испорченные нравы! Кровосмесительная связь! Не успел околдованный царевич покинуть дворец, собственные собаки загнали его на дерево под окнами собственных покоев, а нечестивый отец уже вошел к своей юной снохе. В народе справедливо заклеймили таких людей крепким словом снохач!
Рыдания сотрясали Жулио, он согнулся, скрывая от людей нечеловеческое лицо.
— У Жулио, этого чистого помыслами и душой, благородного и мягкого в обращении юноши, была сестренка Жулиета. Как часто, уязвленный холодностью молодой жены, привязчивый юноша прижимал к груди эту невинную сиротку одного году от роду, заброшенную всеми после смерти матери! Какими солеными слезами орошал он ее златокудрую головку! Какими горькими словами, не находя нигде утешения, изливал он смышленому младенцу свою тоску и сердечное томление! Но и это невинное создание, последнее утешение царевича, мешало его жестокосердной и ревнивой жене. Обратив Жулио в обезьяну, волшебница стакалась со своим сообщником, старым, выжившим из ума царем, и велела слугам посадить крошку в сундук, чтобы заморить ее голодом.
Не сдерживая больше порыва, непроизвольно выдавая мысль свою и побуждение, шут показал на Золотинку и снова все на нее уставились — в обалдении. Обезьяна, убрав платок, утирала глаза рукой и горько вздыхала — тягостные воспоминания, должно быть, мешали ей следить за ходом событий, она не успела еще понять, что нашла сестру.
— Но Жулио, обездоленный Жулио ничего не знал о судьбе своей маленькой сестренки. Ничего! Жулио! — откровенно волнуясь, шут обратился к ничего не подозревающей обезьяне. — Подними голову, Жулио! Утри слезы! Не время плакать! Быть может, слуги жестокой волшебницы сжались над малюткой, твоей сестрой, и вместо того, чтобы погубить ее, пустили сундук на волю волн? Быть может, сестренка твоя жива? — подступив к бочке, шут легонько тронул Золотинкину щиколотку.
Люди, вся тысячная громада, затаили дыхание в предчувствии чего-то невероятного и трогательного, даже на задах плотно сбившейся толпы перестали шуметь и переспрашивать. Кто недослышал и недопонял и тот замолк, проникнувшись общим настроением.
— Посмотри внимательно! — Высоко взлетевший голос шута, казалось, вот-вот сорвется. — Пусть не смущает тебя неподобающий наряд царевны, судьба ее сложилась так же прихотливо, как твоя. Пусть не введет тебя в заблуждение грубая пеньковая петля, которую естественно было бы видеть на шее какой воровки или непотребной дряни, но не на этой чистой девушке, на этом чистом ребенке! Не обращай внимания на старую бочку вместо престола, она не может унизить того, кто сохранил благородство и в нужде. Жулио, эта девушка, как выпавший из оправы алмаз, никогда не потеряет цены. Ее можно оболгать, можно запутать подметными письмами и подлогами, можно преследовать ее всюду и везде мстительной ненавистью, но нельзя отнять у нее благородства! Прислушайся к голосу сердца, Жулио! Голос крови не обманет тебя. Узнаешь ли ты теперь в этой несчастной девушке златокудрого, невинно агукающего младенца? Узнаешь ли ты свою Жулиету?
Обезьяна всматривалась, подавшись вперед, приподнялась… Надежда и недоверие, боязнь обмануться так явственно различались в непроизвольных движениях обезьяны, в нечеловеческом, обросшем шерстью лице: в округленных удивлением глазах под взметнувшимися дугами бровями, в напряженно выпяченных губах… Сомнения Жулио так понятны были и очевидны, что отзывались в самых черствых сердцах. Ну же! Ну! — хотелось подтолкнуть неуверенного в себе Жулио, понудить его к выбору. Те самые люди, что не усомнились приговорить Золотинку к смерти, теперь, поддавшись обаянию чуда, страстно жаждали открыть в ней Жулиету.
А девочка на бочке, сознавая значение возлагаемых на нее надежд, крепилась что было мочи, чтобы не потерять равновесие и не повиснуть в петле, безвременно удавившись. Опора ускользала от нее и голова шла кругом…
И вдруг, выронив платок, обезьяна скакнула на бочку и потом сразу на грудь, несуразными руками облапила Золотинку — девушка вскрикнула, цепляясь за веревку, толпа взревела.
Добрые руки высвободили Золотинку из петли, опустили ее на землю. Жулио лизал ее языком. Золотинка просела на подгибающихся ногах, обняла обезьяну и зарыдала, содрогаясь всем телом.
И от этих слез, от заразительного счастья и от горя горячая волна покаянного умиления окатила толпу. Поседелые в битвах мужики кусали губы, заводили взор куда-то прочь, под облака, громоздившиеся над головами чудовищного размера провалами. Бородатые ратники прятались друг от друга, трогая глаза покалеченной в драке беспалой рукой. Но слезы нельзя было удержать, прорывались они там и тут болезненными всхлипами, рыдания распространялись, как помешательство, как заразное поветрие и мор. И некая высшая сила бросила сечевика на колени:
— Благая царевна Жулиета! — Задубелое лицо бритоголового мужика исказилось, он зевнул судорожным ртом и не смог продолжать.
Рыдания становились стоном, сладостным и мучительным.
— Прости, Жулиета, не помни зла! Прости нас бестолковых! В сундуке крошечная малютка! Младенчи-чик!
— Злая волшебница, окаянная жена Жулио, — неумолимо продолжал шут над коленопреклоненной, мятущейся в покаянии толпой, — положила освободить юношу от заклятия за двадцать тысяч серебряных грошей. Жулио собрал до сих пор только девять тысяч восемьсот. Прошу по мере сил и достатка, кто сколько возможет, какую меру душа положит — прошу. Каждый грош дорог. Пожертвуйте на доброе дело, на освобождение несчастного юноши.
Он поднял свалившуюся с обезьяны шапочку и двинулся сквозь толпу, прочувственно повторяя:
— В меру своих сил! Душа мера! От вашей щедрости! Благодарствуйте! Благодарствуйте!
Двойные и тройные гроши, целые пригоршни монет, серебро, веское золото и даже драгоценное узорочье переполняли маленькую шапочку. Так что шут принуждены был черпать оттуда полной горстью и торопливо ссыпать в карманы, тоже, впрочем, не бездонные. В припадке исступленного умиления люди снимали перстни; покрытые шрамами сечевики освобождались от серег и, взглянув на сиротливо стриженную царевну в объятиях обездоленного царевича, на мокрые щеки девушки и шутовской рот обезьяны, снова мазали по лицу рукавами.
Тогда как обезьяне надоели лобзания и она начала ощутимо вырываться, больно цапая Золотинку. Опасаясь, что Жулио вырвется и самым прискорбным образом, отбросив приличия, даст деру по головам размякшего воинства, Золотинка не без испуга поглядывала на скоморохов — родственные объятия затянулись. Скоморохи же ничего не хотели замечать, алчный задор не позволял ни Галичу, ни Пшемыслу, двумя старшим шутам, устоять на месте, они сдернули шляпы и пустили их по кругу, понимая, что каждое мгновение дорого. И только Люба, молодая подруга скоморохов, уловила умоляющий взгляд Золотинки.
Наконец, нужно было принять во внимание и то, что старшина крутил ус, обалдело оглядываясь, но, может статься, растерянность его было не вечной.
— Царевне дурно! — вскричала Люба, бросаясь к Жулиете.
Только тогда Золотинка сообразила, что совсем не обязательно из последних сил сопротивляться головокружительной слабости. Она закатила глаза и с благодарным чувством освобождения хлопнулась наземь.
Как во сне, безвозвратно теряя смысл, Золотинка слышала все, что происходило вокруг. Снова была какая-то возня, потом ее подняли на руки и понесли.

Густые толпы народа сопровождали их до палаток. Золотинка открыла глаза в залатанном и загроможденном всякой загадочной утварью шатре. Лихо стучал на барабане заяц. А снаружи плескалась голосами людская громада.
— Скажите ему пусть не стучит, — прошептала Золотинка, когда ее стали укладывать на постель. — Бедная моя голова! Первый попавшийся заяц поднимет такой грохот! Скажите пусть не стучит.
Зайцу ничего говорить не стали, просто отняли у него барабан.
— Где он? — шептала Золотинка, подрагивающими руками натягивая одеяло под самый подбородок. — Где он? Пусть не уходит. Скажите ему пусть не уходит.
Его вернули, уразумев, что он — это не заяц, а спаситель. Темноволосый и темноглазый юноша со страстной складкой губ выразительного лица.
— Это я! — заявил юноша, в знак доказательства прикладывая к взлохмаченной макушке дурацкий колпак. — Он — это я. Меня зовут Лепель.
— Лепель, — прошептала Золотинка. — Сейчас. Сейчас я соберусь с мыслями. Дай мне руку.
Но закрыла глаза. И долго не могла справиться со своей победной головушкой, в который продолжался разброд и шатания, и какая-то давка, и ломило затылок. Кажется, она помнила только одно: важно не растерять мысли!

И однажды был день, тот или другой. Лепель сидел перед сундуком и раскидывал карты, цыкая губами. Во сне Золотинка застонала, зашевелилась она уже наяву — юноша вопросительно глянул. Она затихла и немного погодя снова приоткрыла ресницы. Темные глаза юноши живо пробегали по раскиданным картам и каждый раз он чему-то удивлялся, посвистывая и вытягивая губы.
Обозначенные без малейших неясностей губы тоже нравились Золотинке. С легкой горбинкой нос выставлял заметные, словно бы вывернутые ноздри; они не портили общего впечатления, потому что Золотинка не останавливалась на частностях. Отдельные черты, слагаясь в чистое и определенное целое, являли признаки натуры подвижной и страстной.
Да, он всегда торопится, — вывела Золотинка, наблюдая беготню сбрасывающих карты пальцев. Может, это было неправильное слово — торопится, случайное, но природное свойство, что за ним стояло, как раз и бросило Лепеля на выручку Золотинке прежде еще, чем он успел соизмерить свои силы с трудностями предприятия. И, не поторопившись, ничего, наверное, тогда и нельзя было достигнуть. Точно так же как ничего нельзя было бы успеть при точном соизмерении сил с обстоятельствами.
И это удивительное свойство — торопиться — было нечто прямо противоположное трудной неподвижности Юлия… Этот — посвистывал, хотя на губах его еще не засохли запекшиеся ссадины.
Лепель оглянулся в сторону входа и тогда Золотинка услышала голоса. На ярко освещенном полотнище парусины призрачно колебались размытые узоры листвы. А люди стояли дальше дерева. Их нетрудно было узнать: столичные лекари Шист и Расщепа. Несколько последних дней Рукосил присылал нарочного, чтобы осведомиться о самочувствии царевны Жулиеты. Рукосил выказывал озабоченность, а вместе с ним и посланные им лекари. Они всегда приходили парой и, не особенно понижая голос, перебрасывались над низкой Золотинкиной постелью вескими замечаниями. Всякий раз новыми.
Лепель поспешно убрал карты и освободил сундук, потому что другого стола в палатке не имелось. Звякнул медный таз, верно, врачи имели в виду пустить кровь.
Но Золотинка не открывала глаза: Лепель не уходил и это мешало ей посмотреть на врачей. Без колебаний скинув покрывало, они обнажили больную, кто-то взялся прощупывать сквозь тонкую рубашку живот и выстукивать грудь. Тоже самое потом повторял другой.
— Возможно, лихорадка и покидает тело, как ты верно указывал, однако осторожный врач не станет спешить с выводами, — говорил Шист немного погодя.
— Было бы в высшей степени легкомысленно принимать простое отсутствие болезни за признак выздоровления, — тоном выше и поживее отзывался Расщепа.
— Пре-жде-вре-менно!
— Если болезнь ушла, тело должно заполниться жизненными соками.
— Вне всякого сомнения!
— Однако мы не можем проследить восходящего или нисходящего движения соков.
— Движения не происходит.
— Обрати внимание, товарищ: пульс учащенный, дыхание прерывистое, кожные покровы утратили чувствительность. — Цепкие пальцы пребольно щипали Золотинку, она терпела.
Со смешанным чувством стыда и безнаказанности Золотинка подставляла себя праздному взгляду Лепеля, присутствие которого она безошибочно ощущала в изголовье. Так же явственно, как ощущала собственное тело — задравшаяся рубашонка почти целиком обнажала ноги.
— Язык… Что за язык! — Те же толстые пальцы беззастенчиво раздвинули рот и вытащили на свет язык. — Влажный, обесцвеченный, бледный налет… — Расщепа затолкал язык обратно и сомкнул Золотинке губы.
— Моча… Где моча? Эй, дружище, — обратился Расщепа к скомороху. — Ты приготовил мочу?
Род и Рожаницы! Лепель приготовил. Жидкость звучно полилась из сосуда в сосуд. Лепель приготовил ее много.
— Вялая моча. Никчемная.
— Запах ослабленный.
— Вялая моча и мутная, что особенно скверно — мутная. Нет, я не пожелал бы такой никому из ближних!
— И вот глянь-ка: внезапная лихорадка! Пунцовые, болезненно красные щеки! — Чья-то ладонь пошлепала Золотинку по лицу. — Много ли жизненных соков в человеке, который так скверно мочится?
— Когда прославленный врач Шист утверждает мало, я не возьму на себя смелость сказать обратное!
— По-видимому, жизненные соки обильно и беспрепятственно истекают в мочу и жизнь покидает тело.
— Э-эй! Бросьте! — заволновался Лепель. — Бросьте вы эти присказки! Чтобы я не слышал! Не для того я девчушку из петли вынул, чтобы вы утопили ее в моче. Чтобы разговоров этих больше не было. Лечите и все!
Золотинка осторожно приподняла веки: Шист, дородный малый с квадратно обвисшими щеками и квадратно рубленной челкой, смерил шута многозначительным взглядом, пожал плечами и повернулся к товарищу. Мужчине во всей отношениях скорее округлому, чем квадратному.
— Я не поручился бы за жизнь человека со столь дурно пахнущей мочой, — с особенной сердечностью в голосе сообщил Шист товарищу.
— Мы не воскрешаем мертвых, — в том ему заметил Расщепа.
— Именно, — подтвердил Шист.
— И не умерщвляем живых.
— Ни того, ни другого!
— На этом и сойдемся! — живо вставил Лепель.
Но щекастый Шист остановил его движением растопыренной пятерни, тоже толстой, почти квадратной.
— Послушай-ка, любезный, как тебя бишь… Во всяком деле требуется известная сноровка. Не так ли? — Он покосился при этом на товарища, взгляд сопровождала беглая, в меру язвительная усмешка. — Не берусь судить насколько это относится к вашему мм… любезный, ремеслу. А все ж таки не уверен, что всякое там кривлянье, что всякие там ваши мм… песни и мм… пляски вышли бы у меня как полагается. Без сноровки. Без сноровки, я хочу отметить. Вряд ли это мое призвание: петь и плясать. Верно, это твое призвание. Верно, ты к этому мм… делу приноровился. Приладился. Бог в помощь! А я не настолько самоуверен, что перекривлять тебя в твоем деле. Пере… мм… скоморошничать. Передурачить. Перепаясничать.
Поднявшись в свой полный, квадратный рост, взволнованный лекарь задел макушкой чьи-то деревянные ноги и с неприятным ознобом вскинул глаза, внезапно обнаружив над собой молчаливое сборище развешенных на веревочке человечков, которые покачивались, насупив зверские рожи.
— Вот так вот! — сказал он, быстро оправившись. Перевернул вверх тормашками раззолоченного царя со свирепо распушенной бородой и глубоко надвинул шапчонку на его гневливые глаза. И когда достойный повелитель деревянных подданных оказался в беспомощном положении, пребольно щелкнул царя по носу.
Но кто бы это стерпел! Оскорбленное Золотинкино сердце колотилось. И первым ощутил на себе ее мстительное чувство Расщепа.
Он замер, уронив челюсть, так что и рот приоткрылся. Нечто чуждое и небывалое обволакивало сознание, завладевало руками и ногами, лишая Расщепу прямого с ними сообщения. Среди прежних, покойных и безопасных, мыслей зашевелились побуждения-чудовища. Взгляд лекаря нашел заячий барабанчик раньше еще, чем определилось намерение. В застывшем изумлении перед собственным задорным ухарством, Расщепа опустился на корточки, что и само по себе было не просто для тепло одетого и сытого человека, принял барабанчик на колени и застучал. Сначала медленно, как в полусне, а потом все живей и живей — увлекаясь.
— Перестаньте стучать! Вы известный врач! Стыдитесь! — с испугом прикрикнул на него Шист, но и Шист уже не владел собой. Сердитым движением он ухватил медный рог, приставил к губам и, напыжившись, дунул. Звук вышел преужасный — квакающий и скрипучий, ужас отразился на лице несчастного лекаря.
— Отнимите у меня трубу! — успел он выкрикнуть между двумя вздохами и снова застонал, загнусавил в рог. — Отнимите барабан! Тьфу! Трубу! — выкрикивал он, багровый от удушья, со слезами на глазах, но поделать ничего не мог, снова и снова принимался извергать омерзительные трубные звуки.
Расщепа же не в лад и не в погудку, самозабвенно, в упоительном безумии колотил крошечный барабанчик. Вой, грохот и стенания вперемешку закладывали уши. Набежавшие в палатку скоморохи ошарашено переглядывались. А распростертая на постели Золотинка едва дышала приоткрытыми розовеющими губами, ко всему, по видимости, безучастная.
— А ведь, и вправду, смешно, — пробормотала Люба, без улыбки наблюдая затеянное лекарями представление.
— Да, это сделано, — согласился Лепель, с некоторой растерянностью переводя взгляд с Расщепы на Шиста. — Ничего не скажешь — сделано.
Седовласый Пшемысл, остававшийся у входа в палатку, протянул, покачивая головой:
— Это может иметь успех.
Усилие, которое требовалось Золотинке для представления, стало велико, она изнемогала, неистовствуя за двух упитанных, переполненных жизненными соками мужчин и долго не вытянула — отступилась.
Труба вывалилась из разом ослабевших рук Шиста, он попятился и столкнулся с бочкой, почему и пришлось опуститься с размаху задом. Безумная гримаса сошла с круглого лица Расщепы, сменяясь покаянным испугом.
Лепель так и причмокнул от восхищения.
— Учитель, вы преподали мне урок! — истово сказал он. — Если я не смеялся от души, то просто… наверное, от зависти. Вы ошеломили меня. И покорили! Если таких же высот вы достигли в собственном ремесле… Простите! Я снимаю шляпу.
Ни слова не вымолвил Шист, поднялся с бочки и слепо, с безумными дикими глазами двинулся к выходу. Следом поспешно рванул Расщепа.
— Больной требуется полный покой! — с беспредельным отчаянием в голосе выкрикнул Шист, оказавшись далеко от палатки.
Люба укрыла Золотинку, они потянулись к выходу, цыкнув на Лепеля, который хотел было расположиться у сундука. Когда все вышли, Золотинка приподнялась на локте, прислушиваясь к голосам. Ничего путного скоморохи еще не сказали, как кто-то из них предупредил изменившимся голосом: Рукосил идет! Обычная беспечность оставила скоморохов, они заговорили оборванными и словно бы сдавленными в спешке и тревоге выражениями.
Скоро Рукосил показал себя: уродливая тень легла на склон парусины, а рядом увивались размытые пятна собеседников.
— Несчастная малютка никак не опамятуется. Целыми днями стонет. Опасность не миновала, боярин. — Это был Лепель. Приторный до неузнаваемости голос. Лепель обхаживал вельможу так бережно, вкрадчиво, словно имел основания опасаться и за его жизнь тоже.
— Что-нибудь говорит? — спросил Рукосил, не выказывая признаков болезненной слабости, которые могли бы объяснить необыкновенную Лепелеву заботливость.
— Часто поминает твое имя, боярин, — сказал Лепель.
— Вот как? — сдержанно удивился Рукосил. — В каком смысле?
— В положительном.
— Что значит в положительном? — Рукосил несколько понизил голос, тогда как Лепель при самых вкрадчивых оборотах нисколько не заботился слышит его кто посторонний или нет.
— Чтобы сказать наверное — затрудняюсь, — протянул Лепель. — Получается, как бы с надеждой тебя поджидает.
Что он мелет? — Золотинка скомкала покрывало.
Рукосил — вот удивительно! — не нашелся и пробормотал нечто не весьма вразумительное.
— …И нуждается в усиленном питании, — мягко внушал Лепель. — Врачи настаивают: каждый день большой яблочный пирог на привозном сахаре. Вишневый пирог. Жареный поросенок, две курицы, гусь. И вина, много вина!
— Много вина?
— Не меньше полубочки красного мессалонского каждый день.
— Не много ли будет?
— Никак нет, боярин! Наши женщины то и дело купают малютку в вине. Удивительное средство против лихорадки.
— Шист велел?
— Да мы и сами с усами. Кое-что повидали.
— Ладно, я распоряжусь.
— А то свое вино у нас вышло…
— Хорошо, я сказал! — оборвал его Рукосил и Лепель послушно прикусил язык.
Уродливая тень заскользила ко входу, но Лепель достал конюшего и напоследок.
— Жаркими губками малютка все шепчет в лихорадке: передайте, мол, вельможному Рукосилу, конюшенному боярину кравчему с путем и судье Казенной палаты… передайте… шепчет она. А что передать? Увы! Естественная стыдливость смыкает уста.

Заря моя зорюшка,
что ты рано взошла?
Калина с малиной рано-рано цвела,

поет народ.
— Пошел вон, дурак!
Откидной полог дернулся, Золотинка бросилась на подушку и зажмурилось. Сердце больно зашлось, защемило и не давало вздохнуть.
Помешкав у входа — в палатке скоморохов он оказался впервые, — Рукосил прошел к низко разложенной постели и стал. Золотинка знала, что он смотрит. И это тянулось долго. Так долго, что, зачарованная властным взглядом, Золотинка против воли и прежних намерений приподняла веки… глаза ее открылись. Высоко возвышаясь, Рукосил глядел вниз. Хищный вырез черных ноздрей, усы торчком и острый, нацеленный в Золотинку угол бородки.
— Что у тебя с головой? — молвил Рукосил негромко.
— Болит.
Он присел на корточки, тронул висок, отчего Золотинка напряглась. Потом, помедлив, достал из ножен узкий кинжал и снова потянулся к голове. Отрезанную возле уха прядку ярко-золотистых волос Рукосил распушил в щепотке, задумчиво на нее воззрившись… Оглянулся и встал. Понадобилась кружка с водой — туда он бросил Золотинкины волосы. В лице изобразилась сосредоточенность. Золотинка наблюдала загадочные действия Рукосила с предчувствием чего-то неладного, хотя и представить не могла, откуда ей ждать напасти.
— Смотри, — особенным, торжественным голосом молвил Рукосил, наклонив кружку над земляным полом. Вода полилась. — Они на дне! — Рукосил предъявил Золотинке опрокинутое на бок нутро кружки. Волосы осели тяжелым блестящим узором.
Ну и что? — спросила Золотинка безмолвным взглядом.
— Это золото.
Все равно она не понимала.
— Золото! Твои волосы обратились в золото. Настоящее золото! Не то, про которое говорят поэты, а то, которое прячут в сундуки.
Горстка сверкающих желтых нитей пересыпалась в ладонь и Золотинка с недоверием ощутила их осязательную тяжесть.
— Ты позолотела, считай что, на четверть, — тихо промолвил он, запуская пятерню под корни Золотинкиных волос. — Как сорокалетняя женщина.
Сердце испугано билось — Золотинка прекрасно поняла, что Рукосил имел в виду: сорокалетняя женщина. Зеркало показало ей в густой уже гривке блестки золотых прядей — проседь. А виски, те совсем поседели — заблистали неестественной желтизной.
— Что это? — прошептала она расслабленно.
— А ты думала даром по воде бегать? Яко по суху? — воскликнул вдруг Рукосил с неожиданным и неоправданным, казалось, ожесточением. Он встал. — Думала так себе: раз в окно и привет! Нет уж! Куда ты от меня убежишь?! Куда?! Я тебя породил. И без меня ты сгоришь. Растворишься в золотом свете.
Дрожащей рукой, не опуская и зеркала, Золотинка перебирала волосы: золото скользило между пальцами, упругое и податливое, но все равно не живое. Золотинка подавленно глянула на Рукосила.
— Ничего не поделаешь! Всё! — развел он руками и поклонился.
Намотав на мизинец ускользающую нить, Золотинка изловчилась рвануть и охнула — выдрала золото с корнем.
— Другой вырастет, — хмыкнул не без злорадства Рукосил. — Если до последнего выщипать, все равно оно прорастет, золото.
— Вот и ладно, начеканю монет, — с вымученной беспечностью отозвалась Золотинка.
— Сначала позолотеет голова, потом ногти, — заговорил Рукосил, медлительно вдавливая слова. Подобрав заячий барабанчик, он взялся выстукивать редкий и жесткий лад: бам!.. бам! — с томительными промежутками. — Кончики пальцем онемеют и тоже обратятся в золото. — Бам! — Всё понемногу — в камень. — Бам! — И самая смерть придет в золотом обличье. — Бам! — Конечности утратят подвижность и замрут… навсегда. Навсегда сомкнуться уста. Лицо застынет, как хладеющая личина. — Бам! — И тогда даже глаза, пока еще живые глаза на золотой маске, не смогут выразить леденящий душу ужас. Ты обратишься в золотого болвана, застывшего в выражении неизбывной муки. — Бам! — Тебя поставят у водомета в государевом замке. А потом какой-нибудь мошенник отпилит тебе нос. — Бам! — И тогда, от греха подальше, тебя упрячут в подвал за ржавую железную дверь, в вечную темноту. И все равно какой-нибудь чокнутый додумается в тебя влюбиться и заберется под дверь, завывая стихами.
Рукосил оставил барабан и наклонился совсем близко.
— Что побледнела? Молчишь? А ну как, — зашептал он, — примутся тебя распиливать на куски, чтобы переплавить, и за слоем золотой стружки хлынет живая кровь? Как?
Чисто вымытое лицо его склонилось еще ниже, касаясь Золотинки дыханием… Глаза странно окостенели, явилось в них нечто неподвижное, выражение одной мысли, одного застылого побуждения… А в складке раскрытых губ обморочная расслабленность, которая пугала Золотинку не меньше, чем выражение глаз. Она вжалась в подушку… рука ее, шевельнувшись обок с постелью, нащупала рукоять увесистого, как молоток, зеркала.
Движение это не укрылось от Рукосила. Он резко выпрямился. Бледные щеки поплыли краской, но в остальном он сохранял, по видимости, самообладание, потому что в противоречии с нездоровым румянцем на щеках усмехнулся.
Все было сказано и отвечено без единого слова, и теперь оба имели возможность притворяться, что ничего совершенно не произошло.
Рукосил заходил по палатке, резко огибая сундуки и наступая на рухлядь.
— Восприимчивая девочка и способная! — заговорил он немногим только живее обычного. — Но прими в соображение: ты совершаешь самоубийство! То, что ты делаешь — самоубийство! Скоро от тебя ничего не останется. Ты расходуешь себя варварски. За каждое волшебство расплачиваешься частичкой собственной жизни. Каждое чародейство отзывается золочением. Вот что пойми: все в мире взаимосвязано, каждая вещь, каждое явление тысячами, сотнями тысяч зависимостей связаны со всеми другими вещами и явлениями. Волшебник тот, кто постигает единство мира и учится воздействовать на него в некоторых точках, где обнажается взаимосвязь явлений. Постигая внутреннюю природу сокровенного, ничтожным усилием он приводит в действие титаническую, несоизмеримую с жалкими возможностями человека мощь. Это и есть колдовство. А то, что ты делаешь, не колдовство, а варварство! Дикость! Отсебятина какая-то! Оскорбление истинной науки! Скажи, — повернулся он, — можешь ты по своему произволу повторить эту штуку: бежать, не касаясь земли?
— Я вообще не понимаю, как это сделалось. — Золотинка сидела, закутавшись в покрывало по горло.
— Ага! То-то! — воскликнул Рукосил с несколько деланным торжеством. — Дикость потому что! Медвежьи пляски. Каждый раз изобретаешь все заново. Вместо того, чтобы использовать таящиеся в природе силы, ты с ними борешься, ты против них идешь! Это вообще невозможно! Если что получается, то исключительно по невежеству. И я думаю, что когда ты начнешь немножечко разбираться в волшебстве, ты многое уже не сможешь никогда повторить, может, и больше сделаешь, а этого уже нет. Чтобы сознательно сделать то, что вышло у тебя по наитию, по случайности… о! нужно пройти большой путь.
В горячих рассуждениях Рукосила Золотинка уловила ревность. Она поняла то противоречивое и трудное чувство, что владело им сейчас, заставляя выдавать затаенное. В чувстве этом была зависть, было ощущение ревнивого превосходства, было нечто от злобного недоброжелательства и от восхищения, то была пугающая и противная чистой Золотинкиной натуре смесь любви и ненависти. Страстное желание растерзать, чтобы потом оплакать.
— Я отучу тебя от дикости! — говорил Рукосил, расхаживая. — Я покажу тебе приемы подлинного благоустроенного чародейства!
— А если я не буду больше волхвовать?
Рукосил пожал плечами, не запнувшись даже на мгновение, что сообразить, что стоит за вопросом.
— Попробуй. Хотел бы я посмотреть, как это у тебя выйдет, когда ты не в состоянии отделить чародейство от непроизвольного желания. — Он кинул острый взгляд и убедился, что предположение его верно: Золотинка, задумчиво уставившись в пространство, кивнула сама себе. — Чтобы отказаться от волшебства, — продолжал Рукосил с уверенностью, — тебе нужно отказаться от всякого сильного желания. Со всей возможной тщательностью избегать малейших проявлений страсти. Отказаться от самой себя, в конце концов. Но где бы ты ни спряталась, в какой бы пустыне, как бы ни морила ты себя голодом и холодом — что? Чем отзовется купленный путем самоотречения покой, как не новой вспышкой воспаленной мечтательности? Силой бессознательного чародейства мечтания твои рано или поздно обретут плоть. Куда ты от себя денешься? Как убежишь от самой себя? Как обуздаешь проснувшийся дух? Твой дар и твое проклятие. Ты обречена.
— А что говорят Дополнения? — спросила Золотинка бесконечно спокойным, неживым голосом.
— Ничего! — отрезал Рукосил. — Об этом нигде не сказано. Не сказано и не написано. Что не написано, то и прочесть нельзя. Ни в новых, ни в старых, ни в новейших дополнениях — нигде ты этого не прочтешь! Нигде! Ты мое открытие! Ты мое создание, мое творение, моя вещь! Я тебя создал! Потому что я гений и мне нет равных! Я один! — Голос его гремел торжествующими раскатами.
— Хорошо, — раздумчиво сказала Золотинка. Разговор занимал ее гораздо больше, чем она решилась бы это показать. — Хорошо. Почему тогда не свериться с «Последними откровениями» Ощеры Ваги?
— Чушь! — фыркнул Рукосил, непонятно с какой стати озлобляясь. — Никаких «Откровений» не существует! Сказки для деревенских колдунов! Есть старые, новые, новейшие дополнения. Есть толкования к дополнениям. Есть толкования к толкованиям. Есть краткий извод дополнений и есть полный. Все есть! Самих откровений только нет и никогда не было! Ни один человек не держал их в руках. Эти твои откровения — никто их не видел. Дополнения есть, а откровений, увы! нету. В дополнениях суть!
Трудно было уразуметь из-за чего он так расходился, Золотинка оставалась бесконечно далека. Рукосил ощущал это.
— Я твой творец, ты моя собственность! Моя вещь! — Он схватил брошенный на сундук барабанчик и нерасчетливым ударом кулака пробил его тугое днище. — Живой ты не достанешься никому!
— Я буду иметь это в виду, — заметила Золотинка, поднимая глаза.
Рукосил остановился, вглядываясь, чтобы понять смысл и значение напускного спокойствия… И ничего напускного не увидел.
— Собственно, — сказала она, пожимая плечами, — ты не пришел ко мне на помощь, когда сечевики хотели вздернуть меня за излишнюю прыть и поспешность. Я больше ничем тебе не обязана.
— А ты этой помощи просила? Просила? — вскричал Рукосил, терзая барабан. — Попроси! Попроси и весь мир будет к твоим ногам.
— А где Тучка?
— Я уже отдал распоряжение, чтобы Тучку освободили, — без запинки отвечал Рукосил. — «Фазан» ушел вместе со всеми судами, но я велел, чтобы Тучку твоего вернули. С него снимут цепи и он придет. Нянькайтесь друг с другом сколько влезет.
— А Поплева?
Он был готов к вопросу.
— Разумеется, и Поплева. Я ничего не забываю. Я помню, ты выражала беспокойство. Мои люди будут искать Поплеву.
— Этого я не просила. Я просила освободить его.
— Ничего не знаю об этом человеке.
— Миха Лунь знает. А Миха у тебя в плену. Он превращен в вещь и валяется где-нибудь среди хлама. — В глубине зрачков чародея что-то вздрогнуло. — Позволь мне поговорить с Михой и тогда, может быть, не нужно будет устраивать вселенских поисков.
Рукосил задумчиво запустил пясть в прорванный барабан и вытащил запавший туда клок свиной кожи; натягивая лохмотья, он пытался закрыть дыру. Но ничего не получалось, кожа съежилась от удара и ее стало меньше. Рукосил недоумевал.
— Но ведь и ты могла бы мне чем-нибудь помочь.
— Чем?
— Какой-нибудь пустяк. Просто свидетельство доброй воли. — Он подождал, прилаживая лохмотья, но Золотинка ничего не спрашивала. — Курники наступают большой силой.
— Курники? — удивилась Золотинка.
— Курниками называют теперь сторонников Милицы. Потому что колобжеские курники оказались среди самых верных и рьяных. Колобжег первым изъявил Милице покорность. Епископ Кур Тутман назначен патриархом всея Словании, хотя и остается в Колобжеге за невозможностью проехать в столицу. Но Кур занимает меня меньше всего. Как только представится случай, горожане снова выбросят его на помойку. Что действительно важно, так это войска столичных курников. Их силы превосходят наши в три-четыре раза.
— Но я-то причем? Я-то тут что?
— Я же сказал пустяк. Просто свидетельство доброй воли. Какое-нибудь пустячное волшебство в нашу пользу. Ничего большего мне от тебя не нужно.
— И ради такого свидетельства я должна пожертвовать частицей собственной жизни? Не малой, наверное, если речь идет о целом войске.
Готовый уж было возразить, Рукосил смолчал. Застыл, наклонив голову… потом осторожно поставил остатки барабанчика на сундук.
— Хорошо. Я подумаю над твоей просьбой.
— Когда?
— Миха Лунь валяется у меня в Каменце, это в предгорьях Меженного хребта. Не так далеко отсюда. Но не могу же я все бросить и по первой твоей прихоти мчаться в Каменец! Я подумаю и ты подумай.
На руке у него был Асакон.
— До свидания, — сказал Рукосил.
Нагнулся и уверенно поцеловал ее в губы.
— Да! — сказал Рукосил на выходе. — Я велю поставить для тебя отдельный шатер. Не гоже царевне Жулиете тут оставаться.
— Мне и здесь хорошо.
— Как знаешь. — Он вышел.
Тылом ладони девушка вытерла влажные после поцелуя губы. И еще раз вытерла… Но все это было напрасно — она чувствовала, что слабеет. Что Рукосил лишь тем избавил ее от чего-то худшего, что ушел.
Вместо Тучки пришлет мне оборотня, — решила Золотинка. Она плотнее закуталась в простыню и сидела на постели недвижно.

На следующий день, прихватив одеяло, Золотинка выбралась на воздух. Накрапывал дождик, валили тучи с растерзанным косматым брюхом, на севере, где хмурилась непогода, происходило что-то зловещее. Берег оголился, боевые ладьи еще третьего дня ушли вверх по реке, остались только неповоротливые насады, изготовленные нарочно к свадьбе Юлия и Нуты и ни для какого иного дела, очевидно, не годные.
По опустевшим улицам палаточного города слонялись неприкаянные обозники и женщины. Скоморохи толковали между собой, что надо бы нагрузить повозку и готовиться к бегству. Где-то Лепель дознался, что Рукосил еще с вечера отправил обоз с приданым принцессы Нуты в свой замок Каменец, полагая, очевидно, что золото Нуты будет там в безопасности. Из чего Лепель и сделал заключение, что Рукосил не особенно нуждается в победе.
— Не надо суетится, — сказала Золотинка. — Рукосил победит. — И увидела Тучку.
Нечесаный, без шапки, в промокшей парусиной рубашке и штанах, он подволакивал недавно еще закованную в кандалы ногу. Бросив одеяло, Золотинка ринулась навстречу… и они остановились в трех шагах, не решаясь обняться.
Необъяснимая, обидная после томительной разлуки сдержанность не оставляла их и потом. Исподтишка приглядывались они друг к другу, убеждаясь в переменах, и спрашивали словно исподтишка.
— Ну, а что Поплева?
— Пропал. Так он и не вернулся. Потом поговорим.
— А!
— Ну, а ты-то как? — Что могло звучать бездарнее и скучнее. И какой имелся у Тучки ответ?
Слова вязли у Золотинки на языке, чужие и необязательные, когда она пыталась изложить несколькими оборотами речи повесть своих злоключений.
А Тучка, в свою очередь, не настаивал на подробностях.
Или его подменили? Подменили того Тучку, что валялся на земле, взывая к милости государя-батюшки?
Вот они сошлись теперь и словно споткнулись друг о друга, не умея преодолеть замешательство. Золотинка не спешила с расспросами, опасаясь, может быть, что они будут звучать, как испытание, как прозрачно выраженное недоверие и желание уличить Тучку в незнании обстоятельств собственного прошлого. Ну а Тучка, тот словно не знал, что спрашивать. Золотинка не была откровенна, многое умолчав из того, что связывало ее с Рукосилом, и тем более умолчав о Юлии. Тучка же, со своей стороны, глухо и неохотно говорил о тягостном существовании на «Фазане».
Уж теперь-то все будет хорошо, — взаимно уверяли они друг друга, словно друг перед другом оправдываясь. Раз мы вместе, найдем и Поплеву.
— Всем надо поступиться, чтобы выручить Поплеву, — оживился Тучка, когда Золотинка открыла ему кое-что из последнего разговора с Рукосилом. — Если так… Умолять надо Рукосила, молить. Зачем такому могущественному господину как Рукосил маленький человек Поплева? Кто такой Поплева? И если ты имеешь к конюшему доступ… Не зазорно такому человеку как конюший Рукосил и послужить. Если дело за этим станет. На тебя ведь надежда, слушай. Не зазорно и поклониться. Рукосил большой человек, большой.
Тоскливо слушала Золотинка, закусив губу и не поднимая глаз. Оборотень, решила она. И в следующее мгновение ужаснулась жестокому и несправедливому приговору… ужаснулась и, однако ж, названному отцу своему на грудь не бросилась.
Тучка взялся помогать скоморохам, Золотинка тоже оставила разговоры. Лепель, Галич, Пшемысл и Русин уже погасили шатер, то есть убрали распорки и уронили полотно на землю. Однако, на этом остановились, оглядываясь на соседей, которые ни о каких предосторожностях не помышляли. Напротив, по стану ходили толки, что наши теснят курников и погонят их, конечно, уже до столицы, и пойди тогда догони войско! Обозники, женщины, оставшаяся без господ челядь собирались кучками и переговаривались, поглядывая на север и смолкая, — словно прислушивались к тому, что происходило в десяти или пятнадцати верстах вверх по реке. Порывистый, холодный ветер гнал оттуда растерзанные сизые тучи.
После полудня скоморохи снова поставили шатер и принялись разгружать воз, когда вдруг послышались крики, началась беготня — люди спешили взглянуть на реку. На пасмурном просторе речного плеса пестрели суда.
Распустив паруса, раскинув весла, бежали низкие струги сечевиков. Не останавливаясь, шли они мимо стана. Белыми гусями в стае соколов скользили большие княжеские ладьи, всего две или три. А дальше, теряясь в пасмурных далях, маячили паруса преследователей.
Прошло немного времени, совсем немного, одна из ладей под лиловым стягом наследника едва не выскочила с разбега на берег, посыпались с нее люди и побежали по откосу вверх — к стану. Другая ладья — но это, кажется, были уже курники — немногим только отстав от противника, тюкнулась утиным носом в свадебным насад, что стоял на приколе, человечки в доспехах хлынули на палубу большого, но какого-то запустелого, безлюдного корабля — все происходило с забавной, не взаправдашней суетливостью. Засверкали мечи, другие человечки шарахнулись врассыпную, падали сраженные, прыгали за борт, в стремнину и на мелководье, куда пришлось, бежали берегом.
Порывы пронизанного изморосью ветра доносили звон, лязг и стон, сплошной безгласный стон. Курники высаживались по всей реке и никто не оказывал им сопротивления; первая волна беглецов не далеко была от северных ворот частокола. Только мессалоны возле насада принцессы Нуты выставили черно-желтое знамя и поспешно строились под испуганную дробь барабана.
На холме у крайних палаток города все еще стояли ошеломленные и подавленные, растерянно бездействующие зрители.
— А может, нас-то не тронут? — неуверенно молвил Галич.
— Разденут и не тронут! — сверкнула глазами Люба. Стройный стан ее облегал валиком пояс из толстой ткани, на который и обратились смятенные взгляды мужчин. Свежее скуластое лицо Любы горело.
— В казне полторы тысячи грошей, что на Жулио собрали, — сказал Пшемысл словно нужны были какие-то доводы, словно совершенные Любины стати он не считал общим достоянием скоморохов.
— Черт с ним, с шатром! — выдохнул Лепель. — Тикаем, хлопцы! Где ж мы раньше были, дурни!
В считанные мгновения отловили беспечного Жулио, покидали на повозку, что успели, и погнали широкой улицей города среди бестолкового гама и переполоха.
— Верно поет народ, — выговаривал на бегу Лепель, –

Ты заря, ты моя заря бела утрення,
ты зачем же ты, заря, рано занималася?
Не дала же ты мне, заря, не дала повыспаться,
не дала же ты мне, заря, не дала понежиться!

При этом, на бегу опять же, он изображал лицом ужас, не уставая передразнивать кидавшийся прямо под лошадь народ.
Поток беглецов стеснился на лесной дороге, что уводила к западу, в сторону Меженного хребта: верблюды, ослы, повозки, ратники без оружия и какие-то потаскухи, вооруженные чем попало. Потерявшийся мальчишка и приблудная собака. Жулио на повозке, с философической невозмутимостью ковыряющий в зубах. Взъерошенный Тучка, прихвативший чужой топор. Стриженная Золотинка в коротком Любином платье, которое открывало заляпанные глиной икры… Расхлябанная дорога, то скользкая, то каменистая. И над всем этим зацепившие вершины лесистых холмов тучи, промозглый обложной дождь, который силился остудить горящие лица беглецов.
Оставляя по обочинам отставших, шли, ехали и бежали до последних сумерек. Но и на ночь, выбившись из сил, остановились не без опаски. Ходили слухи, что курники наседают, что вешают мятежников, где настигнут, и что мятежники мы и есть. И что у них, у курников, закованная в железо конница, которая мнет наших, как солому. А тут и вправду скакал среди пуганого народа всадник, принятый сдуру за курника, и кричал, что Милицыны войска изгоном прут без числа и меры.
Ничего нельзя было проведать доподлинно. Уверяли, что княжич Юлий с Нутой уже попались. И что, напротив, бегут впереди всех. Рукосила никто не видел, однако все про него знали, что он от курников ушел. Говорили, что дорога ведет в Каменец, горную крепость Рукосила, потому-то, мол, Рукосил и не двигался к Толпеню целый месяц, что имел у себя в тылу убежище на случай поражения. И что неприступный Каменец тот в тридцати верстах. И что в восьмидесяти.
Склоняясь к худшему, скоморохи пустились в путь до рассвета. Да и сырость была такая, что невозможно спать, от промозглого холода нельзя было укрыться ни в какие одежды и сукна, ни гуртом, ни в одиночку. Жулио глядел больными глазами и все дрожал, да натягивал поглубже шапчонку. Зубочистку он давно бросил — шли впроголодь и некогда было размышлять о превратностях жизни. А места тянулись по сторонам дикие и зловещие: крутые осыпи, гряды округлых голых холмов, жесткий редкий кустарник среди камней по расселинам и уступам. У щербатых мостов через сухие русла торчком стояли каменные идолы с отбитыми головами. Перебитые руки, выломанные бедра, диковинные одеяния все в язвах от дождей и морозов говорили о незапамятных, ускользающих от постижения веках.
А в мутном небе с холодным солнцем кружили, распластав крылья, большие орлы.
К концу дня все выбились из сил. На крутых подъемах Золотинка подталкивала повозку вместе с мужчинами и так вымоталась, что уж ни слова не говорила, а тяжело дышала и глядела под ноги, то и дело стряхивая с бровей пот. Случай остановиться на привал представился лишь после того, как ущелье, где вилась дорога над пропастью, расширилось, обращаясь в долину. Вереницы беженцев сворачивали к пустынному ложу ручья, люди бросались наземь в изнеможении.
— А ты хороший товарищ, — произнес, отдуваясь, Лепель, когда лошадь стала.
Ты хороший товарищ, отметил он словно бы с удивлением — недоверчиво. Словно что-то ему тут открылось, когда увидел посеревшее от разводов пота лицо девушки с заострившимся носом, огромные запавшие глаза… приоткрытые в дыхании губы.
Да Лепель и сам выглядел не лучше — с чего бы ему выглядеть лучше? Но Золотинка лишь глянула, ничего ему не сказала.
От ручья открылись заслоненные прежде кручами горные просторы, ближе, отчетливее подступил Меженный хребет со смятыми, подпирающими друг друга вершинами. Они различались в истонченном сухом воздухе необыкновенно ясно, но чем дальше, тем больше теряли естественные оттенки, расцвечивались синим и розовым. Только по этим холодным тонам и можно было догадаться об открытых глазу расстояниях.
И Золотинка вздрогнула, словно от неожиданности, когда распознала среди безжизненных развалов рукотворную каменную твердыню. Крепость ушла в тень от ближней кручи, которая поднималась выше самых высоких башен и шпилей; только в сравнении с вполне постижимыми размерами крепости и можно было уразуметь подавляющий взлет скалы, которая укрывала замок от вечернего солнца. Природа гор накладывала отпечаток и на творение человеческого искусства: крепость врастала в камень. Глухая стена, извиваясь на разных уровнях, заворачивала в себя черепичные крыши, строения и стоящие особняком башни. На голых склонах холма светлым узором различалась проложенная петлями дорога.
Это и был Рукосилов Каменец.
Однако ни у кого уже не было сил на последние, оставшиеся до убежища версты — люди, кони, ослы спускались к ручью, чтобы напиться, и тут оставались. У кого сил хватало, вяло двигаясь, палили костры из сухого чертополоха, чудовищные заросли которого в рост человека стояли по долине застывшим лесом.
Час спустя в окружении немногочисленных приближенных проехала, не останавливаясь, простая повозка с принцессой Нутой. За нею с окаменевшим лицом, уставя взор в землю, протрусил на лошади Юлий в шапочке с обращенным вниз перышком. Никто не поднялся приветствовать царственных особ, разве что находил приличным оглянуться. Нуту сопровождали старцы. А мессалонские воины, немного продвинувшись по дороге, тоже свернули к воде и к зарослям чертополоха.
Мессалоны, по видимости, были последними: они прошли и дорога опустела. Несколько сот человек разбрелись по бесплодной горной долине — не больше тысячи, видно. Это и было все, что осталось от многолюдного боевого стана. Это-то и был свадебный поезд Нуты. Ряды мессалонов тоже заметно поредели, но только чужеземцы и сохраняли еще некоторый воинский порядок. Утешительно было видеть их железную толпу на входе в долину, где дорога сваливала вниз, на восток.
Первый раз, кажется, за время повального бегства тревога покинула людей, осталась только утомление. Поевши разведенной в воде муки, прикорнула и Золотинка, Лепель подложил ей циновку, она благодарно глянула и уснула.

Дурной сон ее дурно и кончился: среди криков и железного лязга. Все скопище усталых людей оказалось на ногах, в ужасе взирая, как хлынувшая в долину конница сшибает и топчет не готовых к отпору мессалонов.
Скоро зрителей не осталось: кто сразу пустился наутек, кто с молчаливым ожесточением собирал разбросанную на стоянке рухлядь, кто бежал, кто скакал на неоседланной лошади. Скоморохи, на счастье, не распрягали коня — заскрипело вывернутое под самые дроги колесо, мужчины хватались за спицы, толкая телегу вверх по осыпи щебня и дресвы. Только Тучка не откликался, как Золотинка ни кричала, озираясь. Задыхаясь от усилия, Пшемысл заметил мимоходом, что Тучка оправился с Галичем на тот берег ручья.
— Налегке-то ничего… уйдут.
Мессалоны в устье долины отправились от растерянности и отбросили разъезд курников — тех было не много на первый случай, а мессалонов — сотни полторы заброшенных в чужую страну, сплоченных опасностью витязей. Курники осадили назад, да только никто уж не верил в спасение — дорога, сколько открывалась она глазу, полнилась потерявшими голову беглецами, громыхали телеги, двуколки, ревел скот.
— Тучка! — напрасно взывала Золотинка. Испуганный голос ее тонул среди брани, лошадиного ржания и свиста плетей, терялся в скрипе осей и чьих плачущих причитаниях. Сильно попорченная и стесненная осыпями дорога не могла вместить всех разом, беглецы двигались лихорадочными рывками, мешая друг другу, и малейшая задержка вызывала ожесточенную перебранку.
Замыкающий отряд мессалонов, который только единственно и сдерживал противника, сплотился и тоже отступал — из-за поворота катилась лавина вражеской конницы. Закованные в железо всадники следовали за мессалонской пехотой шагом, отпустив противника от себя на полет стрелы. То и дело лихой наездник поскакивал по крутой осыпи, пытаясь обойти отряд, — лучники стреляли. За дальностью трудно было различить выстрел, но по тому, как шарахался конь, пригибался верховой, Золотинка живо ощущала горячность мгновения. И вот, больно зацепленный стрелой, всадник вывернулся из седла, конь понес и умчался, сбросив на камни тело.
Что было дальше, Золотинка не видела — повозка покатилась под уклон, тряско западая в промоины, и скоро мессалоны пропали за горным склоном. В другую сторону открылся замок Рукосила, он словно приподнялся и вырос в размерах, можно было разобрать ворота рядом с приземистой башней и цепной мост. Разбросанная петлями дорога спускалась к скученной у подножия крепостного холма деревне, и снова начинала подниматься, до замка оставалось еще в общей сложности версты три, Голова непомерно растянувшегося обоза уже спустилась к деревне, а здесь, в хвосте, образовался затор и вспыхнула потасовка. Крикливая ватага навалилась сбросить под откос телегу с подломившейся осью. Едва успели обрубить постромки и вывести лошадь, как телега накренилась над обрывом, съехала как-то боком, судорожными толчками, ткнулась оглоблями и опрокинулась. К разбросанной по откосу утвари поспешно спускались женщина и мальчик. Совершившие этот подвиг возчики бежали по своим подводам, засвистели кнуты, все покатилось, побежало, набирая ход.
Быстро спустившись в распадок со следами высохших ручьев, дорога начала ветвиться среди зарослей мертвого чертополоха и у подъема на крепостной холм снова собралась в колею. Длинной улицей тянулась деревня, застроенная грубо сложенными каменными домами. Покрытые неровно колотым сланцем крыши просели, проглядывало жердье стропил. Между постройками метались одетые в серую посконь мужики, гнали куда-то низкорослый скот, тащили утварь. И Золотинка увидела старую женщину на пороге одинокой лачуги, которая никуда совершенно не торопилась, рядом трехлетний малыш в грязной рубашонке сосредоточенно сосал палец, не сводя глаз с катившихся в пыли повозок.
Все промелькнуло. Лошади тянули трудным шагом в гору. Далеко позади, там, где осталась сброшенная под откос телега, показались мессалоны, они отступали под черно-желтым стягом. Пешие беженцы, подхватив узлы, торопились под уклон тяжелой трусцой. Когда Золотинкина повозка, одолев подъем, затарахтела по доскам подъемного моста, беженцы как раз добрались до опустевшей деревни, а воины шагали позади них по чертополоховой пустоши. Выше их по дороге гремучей змеей текли закованные в железо всадники с длинными копьями. Уже не дозор, не десяток гарцующих удальцов — железная рать. Не имея возможности развернуться на горной дороге, вражеское войско удерживалось пока что от столкновения со сплоченным отрядом мессалонов.
Часто оглядываясь, Золотинка вошла под гулкие своды ворот, где застоялся мрак, и вдруг внезапным громом за спиной свалилась решетка, ухнула с закладывающим уши грохотом и стала намертво, разгородив мир. Редкая дубовая решетка в железных оковах. Она расчленила толпу ошалевших людей на тех, кто успел войти и кто нет. Испуганные беженцы, которым не хватило нескольких шагов до спасения, и все, что осталось на той стороне: горы, небо, скалы, словно распались на части, лишившись свойственной жизни цельности — решетка расчертила весь посаженный на ту сторону мир, на одинаковые, правильные квадраты-клетки. Наполненные искаженными лицами клетки.
Заскрежетали цепи и вздрогнул, начиная подниматься вместе с завывшими людьми дальний конец моста.
— Измена! — очнулась Золотинка. — Измена! — закричала она в голос. — Наших бросили!

Конец второй книги